Однако ответа не последовало, ибо того, кто мог ответить, уже не было. Не было и Аверна, в который можно было спуститься, вообще некуда было спускаться, некуда подниматься. Не проронив ни слова этот гений — или друг, или учитель — хлопнул себя по коленям, встал и удалился: в этом веке он больше никогда не заговорит ни с кем, хотя многие будут думать, что слышали его, и в те годы его изображения (палец у губ и ноги с крыльями) распространятся повсюду. Он вышел и, пройдя темным коридором, очутился на солнце. Потом поднялся по ступенькам к дверям в папскую резиденцию, к Sala Paolina[419] и его высоким фрескам: архангел Михаил, вкладывающий меч в ножны, поскольку война на Небесах закончилась; победы Александра Великого; жизнь св. Павла. И если отдам я тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы[420]. Без помех добравшись до зала, он открыл маленькую боковую дверь и поставил ногу на ступеньку. Потом остановился и стоял неподвижно, как будто думал о чем-то, и, если бы он смог вспомнить, что это было, повернулся и пошел бы обратно; но этого не случилось. А случилось то, что после отказа Бруно (произошло ли это из-за него или просто совпало, невозможно было узнать, и только сам Бруно мог должным образом ответить на этот вопрос) боги, ангелы, монстры, силы и начала того века начали уходить во второсортные сферы, где и остаются по сей день, безвредные и неподвижные: по крайней мере большинство из них, для большинства из нас, большую часть времени. Сверкающий бог остановился на пути вверх именно потому, что путь вверх перестал существовать, и дверь, которая вела туда, перестала существовать, а потом и он сам перестал быть собой, и только его голова осталась наполовину повернутой в удивлении от случившегося с ним. «Что это за ветер?» Там он и стоит сегодня, застывший на полушаге, весь в черном, плоский и неподвижный, как картина, неузнаваемый даже теми, кому больше всего необходимо узнать его. Пирс Моффет, например, прошел тем же путем почти на четыре столетия позже; темным вечером вышел из тюрьмы по той же лестнице и в одиночестве, охваченный беспричинной тоской, прошел через тот же высокий пустой зал: он только повернул голову туда, где — согласно его, то есть Крафта, путеводителю — декоратор изобразил trompe-l’oeil[421] дверь и ступеньки лестницы, вероятно для того, чтобы уравновесить настоящую дверь в конце зала. На воображаемой лестнице он изобразил вымышленного молодого человека в черном, идущего наверх и на мгновение обернувшегося. «Легенда утверждает, что это портрет адвоката Беатриче Ченчи, — сказал хитрый бессердечный путеводитель, — но если так, тогда он совершил путешествие во времени лет на пятьдесят назад к моменту, когда расписывали стены; на самом деле, никто не знает, кто это такой, если он вообще существовал». На полях книги рядом с этой фразой стояла одна из серых звездочек Крафта, сейчас почти исчезнувшая.
* * *Так что в юбилейном 1600 году на Кампо ди Фьоре — под шумные приветствия и ненавидящие крики — сожгли именно Бруно, а не фантом, призрак, имитацию, фикцию, мираж и прочие родственные творения мысли. Его самого, его тело, его жизнь и книги, из которых был создан его разум. Толпа увидела, как его кожа покрылась пузырями и почернела, волосы и борода вспыхнули, и в конце концов тело превратилось в бесформенную массу, похожую на ту, которая остается от рухнувших сгоревших домов. Позже некоторые утверждали, что видели, как его дух поднялся над погребальным костром и был унесен прочь то ли ангелами, то ли демонами, но люди часто говорят такое и, однажды сказав, начинают верить, что это действительно случилось, и никогда не забывают своих слов.
После чего крутящийся шар последовал таким путем, а не другим, и со временем оказался в 1619-м году, когда молодой человек без определенной профессии по имени Рене Декарт, сын судьи, путешествовал по Германии; именно тогда чехи сражались против всей Европы. Он посетил Гейдельберг, тогда еще стоявший во всей красе, и позже с удовольствием вспоминал знаменитые статуи, которые видел там, движимые только силой воды, проходящей по трубам внутри них. Акид и Галатея[422]. Эхо и Нарцисс[423]. Аполлон и Музы. Мидас и Поющий Тростник[424]. А если, задумался Рене, наши тела — статуи из плоти — тоже движутся похожим образом? Зимой он переехал в дом в Нойбурге, на границе Баварии, и несколько недель не выходил из комнаты, обогреваемой большой керамической печкой — очень горячей! — и думал. Он хотел придумать основание всех знаний, философию, имевшую самоочевидную истинность математики и свободную от неопределенности и многозначности слов. Он слышал о розенкрейцерах и их обещании создать новую плодотворную философию, хотел разыскать их; он даже нарисовал (хотя, может быть, в шутку) тщательно продуманный титульный лист книги, посвященной братьям Розы и Креста, так хорошо известным в Германии.
