Самолёт летел большой компанией, весёлые, под градусом туристы возвращались с отдыха. В пёстрых рубашках, лёгкой обуви, загорелые и счастливые. С ней никто не заговаривал, ни о чём не спрашивал. Никто не знал её историю, никому не было до неё дела. Клавдия отвернулась к иллюминатору и смотрела на проплывающие облака, на маленькие блёстки множества озёр, рассыпанных на земле. Её устраивало её молчаливое одиночество в этом бедламе пьяненьких, хохочущих туристов. Когда пилот объявил, что самолёт идёт не посадку и на земле их ждёт мороз минус восемнадцать градусов, пассажиры начали пялить на себя все возможные одёжки. Клава ужаснулась– в багаже имелась куртка, но не для такого холода, и если никто не встретит она просто околеет пока доедет до дома, потому, что в кошельке шуршали деньги только на автобус.
Выходя из зала прилёта с большим чемоданом, Клавдия завистливо посматривала на толпы встречающих. В глубине души, среди этих людей, она надеялась увидеть родное лицо, но все проходили мимо, дарили цветы, обнимались, целовались и вытекали пёстрой струйкой в город, волоча за собой багаж. Стояло раннее утро, автобусы начинали рейсы только через час с лишним, и Клавдия решила скоротать время в зале ожидания. Она укуталась в свою тонкую курточку и кажется задремала, а когда почувствовала свежий аромат цветов даже не поняла сон это или явь. Перед ней на корточках, с большим букетом жёлтых роз сидел Пётр. Они смотрели друг на друга несколько секунд.
– Извини Клавдия, я немного опоздал, колесо проколол, пришлось менять.
– Ты как здесь? – Клава ожидала увидеть кого угодно, только не его.
– Мне позвонил твой отец, сказал, каким рейсом ты прилетаешь, просил, чтобы я встретил.
– А что же сам он?
– Пойдём, пожалуйста, мне на работу надо успеть, – не отвечая на вопрос и, увлекая Клавдию к дверям, пробормотал Пётр.
– Спасибо за цветы, мне очень приятно.
– Добро пожаловать на родину дорогая!
Пётр неожиданно остановился, одной рукой обнял её, прижался губами к виску. Так и стояли некоторое время молча, боясь спугнуть возникшее чувство нежности, жалости и благодарности.
Ехали молча. Клавдия наслаждалась, пробегающими за окном картинками– пушистые розовые от восходящего солнца сугробы, высокие сосны и ели с шапками снега на макушках.
– Куда мы едем?
– Я отвезу тебя к родителям.
– О, я смотрю, ты стал другом семьи и стал вхож в дом? – язвительно спросила Клава.
– Да стал, твои родители нуждались в помощи во время похорон, да и сейчас ситуация не лучше– мать уже вторую неделю в больнице с сердечным приступом, а батя или рядом с ней, или пьёт горькую, того и гляди крышу сорвёт.
– Извини, и спасибо тебе за всё.
Клава погладила его по плечу. Пётр наклонил голову и потёрся щекой о её руку.
– Я приеду вечером. Будь, пожалуйста, терпеливой. Сейчас всем непросто.
– И тебе тоже? – с грубой усмешкой спросила Клава.
– А я что, из другого теста сделан? Или это только твоя привилегия страдать? – в тон ей ответил Пётр.
В квартире был бардак, пустые бутылки, полные пепельницы окурков, смятая постель. Отец пьяно, слюняво целовал её, размазывал слёзы по щекам, что-то причитал. Клава загнала его в ванну, кое-как привела в чувство, переодела в чистую одежду. Нашла свой старый пуховик, тёплые сапоги, и они отправились к матери в больницу. Клава понимала, что ей надо какими-то силами наладить этот расползающийся мир, иначе её потери будут множиться. Матери с каждым днём становилось лучше, она уже вставала, и врачи разрешили немного ходить. Она не упрекала Клаву, только вздыхала горько и прижимала слабыми руками её голову к груди, гладила волосы и тихо говорила:
– Я боялась, что потеряла обоих, но Бог милостив, он вернул тебя. Теперь всё будет хорошо. Похоронили мы Васеньку ладом, всё как положено, спасибо друг твой помог, очень помог, а меня выпишут скоро, я уже хорошо. Вот только отец пьёт, ты бы присмотрела за ним Клавочка.
– Не волнуйся мама, всё будет хорошо, я дома, я с вами. Скоро всё наладится.
Клавдия и сама не знала, кого уговаривает, то ли себя, то ли мать. Ведь знала наверняка, что как раньше уже не будет. К ней не вернётся тот безграничный покой, который царил в её душе прежде.