Владислав Николаевич Андреев не был ни диссидентом, ни конформистом. Он был ученым–интеллектуалом. Он был моим Учителем. Он научил меня этому самому интеллектуальному сопротивлению. Интеллектуальное сопротивление подразумевает совершение поступков. Пока мы сдавали последние госэкзамены, этажом ниже, на литфаке, при тайном единогласном голосовании коллег Ефим Григорьевич Эткинд был лишен ученого звания профессора. Это известие глухо докатилось и до нас. Преподавателей истфака срочно собрали для осуждения антисоветского поведения бывшего профессора, осмелившегося хранить рукописи Солженицына. Мне хочется верить в своих любимых преподавателей. Не хочу даже думать о том, что кто–то из них выступал с какими–то гневными обличениями, но и не думаю, что кто–либо рискнул открыто возмутиться изгнанием Эткинда. Надеюсь, они молча выслушали постановление и разошлись, а о чем говорили между собой, никто уже не знает. В то время на открытое противостояние были способны немногие.
Мы не виделись последние года два его жизни. Я позванивала время от времени. В ответ звучало: очень занят. Ему было не до меня. Отвлекать не хотелось. Что–то явно шло не так с диссертацией. Тогда–то я и узнала про Фролова. Из осторожных расспросов выяснилось, что дело не в каких–то придирках к недоработкам, а в принципиальном подходе к изучению античности.
– Помните, я говорил вам, что нельзя отождествлять античный способ производства с капиталистическим?
Припоминаю сапожника, шьющего сапоги в полуподвальной мастерской. Тусклый свет льется из единственного окна. Вот пара сапог куплена соседом стекольщиком, вторая – зеленщиком. У сапожника заводятся денежки, он нанимает подмастерье. Дело идет веселее: уже все соседи в его сапогах. Он покупает мастерскую побольше. Богатеет. Переезжает в собственный дом. Внуку достается обувная фабрика. Дальше полет моей фантазии иссякает. Это все, что я могу вспомнить из основоположника, седая борода которого была знакома каждому студенту истфака с детского сада. Товарное производство. Прибавочная стоимость. Что там, господи, еще?
– Так вот, в античности источник богатства далеко не всегда был связан с экономикой.
Пытаюсь представить, как еще могли разбогатеть люди в античности. Получали наследство? Отыскивали клады? Играли в азартные игры? Грабили на дорогах?
– Ну как же, вспомните завоевания Александра Македонского в Персии. Из источников известно, что ему в руки попали колоссальные денежные богатства. Откуда у персов такие сокровища? Если отождествлять античность с капитализмом, как это делает Фролов, у них было развитое товарное производство, свои товары они продавали соседним народам и полученные деньги вкладывали в развитие производства.
Что–то знакомое. Может, и у персов были сапожники?
– Но это предположение не укладывается с тем, что пишет Геродот! – победные нотки в голосе. – Хозяйство у персов было отсталое и примитивное, а богатство – награблено у покоренных народов и накапливалось в сокровищницах веками. Значит, нельзя идти по этому накатанному пути: обобщать античный и капиталистический способы производства. Нужно начать конкретно–историческое исследование, что я и делаю в диссертации. Понимаете, я формулирую новую концепцию афинского богатства.
Да. Теперь понимаю. Я понимаю, почему была сказана фраза: «Не такой уж вы и гений». Я боюсь. «Сейчас другие времена, сейчас другие времена, – заклинаю я. – За это не увольняют, не исключают, не изгоняют».
– Фролов предлагает мне, – ехидный смешок, – в выводах опираться на Маркса. Но это то, что я и делаю, – снова победные нотки в голосе. – Маркса я знаю не по надерганным цитатам из учебников. Тут Фролов просчитался. Я собираюсь написать письмо в Ученый совет с объяснением своей позиции.
Через сорок лет ко мне попала копия этого письма.
За курсовую работу по Платону я получила пятерку. До сих пор думаю, что эта оценка была завышенной. Заниматься античной историей я была совершенно не готова, к тому же отпугивала необходимость изучения древнегреческого языка. Студенты, любящие этот предмет, находились всегда. Они приходили к Андрееву на факультатив. Думаю там, на этих занятиях, открывалась скрытая щедрость его души. Он был внимателен к зарождению любой, даже робкой мысли у своих учеников. Радовался и поощрял ее развитие. А какая тактичность! Полное отсутствие желания унизить, показать свое превосходство, хотя цену себе знал всегда. Конечно, у него были друзья на каждом курсе.
Особо любимых и способных водил в университет к своему другу Александру Иосифовичу Зайцеву на чтение и разбор «Законов» Платона. Занятия продолжались десять лет. Разве нет какого–то особого смысла в том, что он умер вскоре после окончания чтения Платона?
