Потом – проспект. Пусть оживет картина Писсарро. Войдем в спешащую толпу. Замрем на переходе. Позвякивая, пусть пройдет трамвай. Потом троллейбусы, ползущие рывками. У одного на повороте сорвется штанга с проводов. Что ж, переждем, пока водитель не спеша натянет рукавицы из брезента и за веревку приведет беспомощно торчащий рог обратно. Контакт сверкнет и заискрится.
Тогда продолжим… Дальше – першпектива. Когда толпа редеет, виден золотистый шпиль с корабликом на ярко–голубом высоком небе. И отсвет солнца только там. Теперь закроем Писсарро. И сразу станет мрачновато: доходные дома, доходные дома. Здесь где–то жил Рогожин.
Тогда скорее – в сторону Садовой. Разгоним стайку сизарей и перейдем Фонтанку. Дальше – дальше. По направлению к Мойке, но не доходя. Вот здесь.
Подворотня дома по улице Дзержинского (в девичестве Гороховой) приводила на задворки Педагогического института имени Герцена, где размещался наш двадцатый корпус. Двор как двор. Проходной и асфальтированный, в котором ничто не радовало глаз, разве что удивляло присутствие пары погрузчиков и экскаватора на площадке под окнами истфака, прозванной каким–то остряком павильоном современной техники.
Помню низкий первый этаж, входную дверь на тугой пружине. Справа – растянувшаяся кошка, греющая живот на теплой батарее, налево – через коридор – гардеробная с невзрачными тетками, выдающими номерки в обмен на пальто. Наденьте на женщину мохеровый колпак и синий сатиновый халат, и вы никогда не запомните ее лица. Зато запомнились истертые ступени мраморной лестницы, доставшейся двадцатому корпусу в наследство от Императорского училища глухонемых. На втором этаже факультет филологов, а точнее – учителей русского языка и литературы, которому мы были обязаны курсом античной литературы и любимым профессором Суздальским, громогласно воспевшим гнев Ахилла в нашей притихшей аудитории. Там же, на втором этаже, где–то рядом с черной лестницей, облюбованной прогульщиками, примостилась кафедра народов Севера. Место для меня загадочное, как покрытая снегами тундра.
