Он стал и моим другом. Помню наши прогулки по набережным, заходы в кондитерскую на Невском с непременным угощением стаканом бурого кофе из титана и эклером, обсыпанным сахарной пудрой. Пудра прилипала к щеточке его усов, и он аккуратным движением сухонькой руки стирал ее носовым платком, поглядывая на меня сквозь толстые линзы очков. Конечно, мы разговаривали, вернее, говорил он, а я слушала. Какие–то обрывки сохранились в памяти. Вот он радуется появлению книги английского историка Дэвиса с огромным фактическим материалом о состояниях богатых афинских семей. «Теперь можно начать анализировать. Я ждал эту книгу десять лет». Через какое–то время он заговорил о Дэвисе снова. Написал ему письмо, не согласившись с каким–то толкованием, долго ждал ответа, а когда наконец получил, выяснилось, что тот отказывается от полемики. «Это он отлынивает», – легкая усмешка в усы. Или о Марксе: «Все–таки он был гений». Заметив промелькнувшую на моем лице иронию: «Понимаете, он интуитивно пришел к выводам, которые подтверждаются только теперь. У него же под рукой не было источников, открытых недавно». Или: «А вы знаете, что зрение древних греков было не способно различать голубое и зеленое?» И, видя мое удивление, продолжает: «У Гомера нет ни одного упоминания этих цветов». – «Как странно, – недоумеваю я, – а как же он описывал цвет моря?» – «Винноцветное». Видимо, в то же время он начал работать над докторской, и в наших разговорах мы невольно касались этой темы. «Античные греки совершенно не были обеспокоены накоплением капитала. Этот термин даже и не применить к их производству», – уже не помню, по какому поводу услышала я. «Тогда что же они делали с деньгами?» – «Скорее всего, проматывали. Они были потребителями, а не накопителями».
Я забыла, когда пришла к ним в гости первый раз, но и через сорок лет помню двор на Большой Пушкарской, лестницу без лифта, комнату в коммуналке, поделенную на отсеки стеллажами книг. Ирина Алексеевна… маленькая, рыженькая, уже начавшая седеть, приветливая, сразу располагающая к себе. С ней было хорошо, спокойно. От нее не хотелось уходить. Помню острую зависть к ее ученикам, когда узнала, что она учительница географии, Юрке, которому достались такие родители, соседям, с которыми они жили. Такое же чувство я испытываю и сейчас, засматриваясь на чужие окна, где за мягко освещенными шторами живут, как мне кажется, любящие друг друга люди… «Будем пить чай». Меня усаживают на третий стул у стола, вплотную придвинутого к стенке. В этом отсеке уже негде повернуться. Слышу ее шлепающие шажки по коммунальному коридору. Вот и чайник, принесенный с кухни. «Осторожно. Очень горячо. Нет–нет… – я отдергиваю руку. – Это его кружка. Из нее пьет только он». Мне налита красная чашка в белый горошек, приставлена розеточка с вареньем. «Да, я жадный! Я никому не даю свою кружку». Что–то детское в этом признании. Наверное, он для нее просто избалованный ребенок. После чаепития – альбомы с репродукциями. Всегда с расчетом на того, кому показывает, никогда не навязывая свое мнение и превосходство, любуясь и наслаждаясь тем, что рассматривает вместе со всеми. «Книги я тоже никому не даю», – когда замечает мой взгляд, скользящий по книжным полкам. И, словно устыдившись, тут же предлагает почитать: «Вот, смотрите, думаю, вам понравится». Еще бы не понравилось – «Над пропастью во ржи». А еще помню, как он мне читал вслух «совсем маленький рассказик», поразивший его, «Завтра конец света» Рэя Брэдбери. О смерти как–то заговорил сам: «Если это будет рак, я просто перестану есть, – такой способ самоумерщвления казался ему наиболее подходящим, – и никаких могил! Сжечь и развеять». Ирина Алексеевна говорила, но я забыла, где развеяли его прах.
Потом настали другие времена, и я уехала в Америку. Альбом с репродукциями и дарственной надписью наискосок затерялся, как и многое другое из прошлой жизни.
Но недавно оттуда дошло послание: копия письма Ученому совету, написанного В. Н. Андреевым с пояснением его позиции. Десять страниц машинописного текста. Образец интеллектуального сопротивления моего Учителя в ответ на постановление кафедры истории Древней Греции и Рима «пересмотреть общетеоретические установки диссертации»:
«Я утверждаю, что аналогии с капитализмом могут только ввести нас в заблуждение, и я это доказываю, развивая мысль Маркса применительно к Афинам на огромном фактическом материале, а Э. Д. Фролов заявляет, что аналогии с капитализмом оправданны и противоположная точка зрения "является ложной и должна быть отвергнута". Вот что означает на деле позиция, которую мне навязывают все эти "постановления" и "замечания". Это попытка поставить "априорные" суждения выше конкретного исследования фактов. Этот взгляд несовместим с самим понятием исторической науки. Я не приму его никогда, ни под каким нажимом».
И не принял. Умер.
