Третий этаж начинался с окна на лестнице, возле которого я и запомнила Владислава Николаевича. Кто–то прозвал его Кузнечиком. Прозвище пристало на долгие годы, вернее, навсегда. Оно скорее трогательное, чем обидное. Почему Кузнечик? За хрупкость телосложения и быструю, летящую походку? Он не был оратором. Не умел держать внимание аудитории, говорил еле слышно, будто сам себе. Его мало кто слушал, а записывали только самые примерные студентки, которые записывали все и за всеми. Я была не из таких. Учебник по истории Древнего Востока наводил на меня тоску. Рамзесы мешались с Ментухотепами, царю Хаммурапи с его законами я предпочитала несчастного Гильгамеша, потерявшего верного Энкиду, а где жили хетты, не знаю до сих пор. Семинары проходили оживленнее. В более интимной обстановке Владислав Николаевич преображался. Из портфеля вынимались картинки, которые я помню до сих пор. Тут было все: от наскальных росписей до барельефов ворот богини Иштар. А дальше шли рассказы о гениальном дилетанте Шлимане и раскопках Трои, о Шампольоне и расшифровке иероглифов, о проклятии Тутанхамона и гробницах фараонов. Перед нами стоял, а иногда сидел на краешке стола настоящий фанат археологии, влюбленный до самозабвения во все эти папирусы, глиняные таблички и розеттские камни. Он буквально страдал, если кто–нибудь не знал, что изображено на картинке. Невежд презирал откровенно. Те заискивали на экзамене и не здоровались после, получив свое «удовлетворительно». Я писала у Андреева курсовую работу по Платону. «Читайте источник и выписывайте на карточки мысли Платона о государстве. Так будет легче обобщать и систематизировать», – наставлял он меня. Я читала, выписывала и обобщала. Черты идеального государства не накладывались на окружающее. Не то чтобы пришлось задуматься над советами постороннего или количеством шагов вперед–назад, но в картине мира что–то стало меняться. Лекции–лозунги стали вызывать интуитивное неприятие, семинары были скучны. Экзамен по истории КПСС я чуть не завалила, перепутав что–то то ли в тактике большевиков, то ли в съездах РСДРП. Нерадивым троечникам платили неполную стипендию. Стоя в коридоре, я с тоскливой завистью наблюдала за однокурсниками, сдавшими экзамен на отлично. В основном это были молодые люди, отслужившие в армии, многие уже с партийными билетами. Теперь их готовили в передовые бойцы идейного фронта. Кого–то из них направят работать с трудными подростками в милицию, кто–то будет делать карьеру в райкомах и исполкомах, кто–то дойдет до директоров школ. Иногда я думаю о том, что с ними стало лет через двадцать после окончания института. Как пережили они крушение того, что казалось таким незыблемым на семинарах? Что стало с нашим деканом, представительным мужчиной с длительным партийным стажем и уверенными интонациями, со всеми теми людьми, которые так хорошо знали цитаты из основоположников? А профессор Генрих Маркович Дейч? Дожил ли он до времени, когда рухнул его идеальный герой? А что если, собирая по архивам крохи доступных сведений об Ульянове–Ленине, он уже знал то, что нам тогда знать было не положено? Сейчас я понимаю, насколько аккуратно процеживалась любая мысль через ситечко цензуры. Помню, как, показывая репродукции какого–то художника в журнале «Америка», Владислав Николаевич вдруг сказал: «А вот интересная статистика по самоубийствам в Европе. Венгрия на первом месте. Ну, это понятно». Мне понятно не было. На первом курсе я знала только постановление партии и правительства в связи с событиями 1956 года в Венгрии.
К счастью, у нас были замечательные преподаватели по истории Греции и Рима, средневековью, новому и новейшему времени. Где–то за полгода до окончания института, сдавая зачет по монографии А. А. Галкина «Социология неофашизма», я заговорила о поразительных сходствах в устройствах тоталитарных режимов и о своей растерянности перед предстоящей работой в школе. Как преподавать историю, если учебник лжет? Пожалуй, впервые Елена Александровна Андриевская пристально и оценивающе посмотрела на меня. Видимо, мое смятение показалось ей искренним. Вспоминая ее ответ, я понимаю, что она предложила мне путь внутренней эмиграции и интеллектуального сопротивления. Я благодарна ей по сей день.
