Наверное, годы оттепели были лучшими в его жизни. Возвращение в Ленинград. Мне представляется черный локомотив, несущийся через всю страну с востока на запад, с берегов Амура к берегам Невы. Мелькание пейзажа за окном. Леса, леса, полустанки. Товарняки на перегонах, нагруженные бревнами. Что, если в одном вагоне или даже в одном с ними купе ехали люди из «мест отдаленных»? Разговоры в коридоре, снующие пассажиры, курение в тамбуре. Впрочем, разговоров могло и не быть. Но было ощущение обновления, ожидание непременных перемен к лучшему. Писал ли он об этих встречах в дневниках? Записывание, фиксирование мыслей, событий стало его привычкой еще со студенческих лет. Потом комната, перегороженная стеллажами, в коммуналке на Петроградской. Письменный стол, втиснутый в крошечный отсек у окна. Ящички картотеки – дань его любви к систематизации. Что дальше? Преподавание в пединституте, защита кандидатской. Бедные крестьяне, потерявшие земельные участки в античной Аттике, смешались с бедными венграми, потерпевшими поражение в восстании 1956–го. За ними последовали бедные чехи. Так что с надеждами на перемены? Их больше нет. Призыв пророка «жить не по лжи» в своем отечестве не услышан. Добавим, слава богу. Странное это было время: время двух правд. Одна – дома у приемника с «голосами», другая – во всем оставшемся пространстве. Любовь к древнегреческой истории давала возможность маневрирования «по краю». Боги. Гробницы. Ученые. Это все же не постановления партийных съездов, на которые ссылались не читая. Дальше – билет члена КПСС. Была какая–то неизбежность в принадлежности к этой партии в случае «работы на гуманитарном фронте». Тогда это казалось настолько естественным, что мне и в голову не приходило задать вопрос «зачем?». Задаю этот вопрос сейчас, но только себе. Карьера? Возможно. Но как быть с фразой «Я жил, как хотел»? Так может сказать только цельный человек. Значит, компромисса не было. Вспоминаю наши разговоры: самая распространенная ошибка историков – трансформация знания и современных взглядов на изучаемую эпоху. Пытаюсь не трансформировать, просто читаю одну из его работ, написанную во времена единственно допустимого конфликта – между производительными силами и производственными отношениями. «Некоторый социальный застой присущ капитализму». Ну да. Оценка капитализма без присущего ему застоя не обходилась. Спасительное – «некоторый». Помню, он говорил о том, что внимательно изучал Маркса. Скорее всего, коммунистическая идея казалась ему верной. До информационного шквала перестройки и катаклизмов 1990–х годов он не дожил.
Его облик не вязался со строителем коммунизма. Большая седовласая голова и хрупкое легкое тело. Стремительная походка, тоже легкая. Никаких пиджаков и галстуков. Рубашки в клеточку и вечная черная куртка на молнии. Полное отсутствие степенности и сознания собственной значительности. Состарившийся юноша с внимательным взглядом из–под очков. Между лекциями всегда у окна на лестнице с сигаретой, наблюдая за бесконечным потоком студентов.
– Знаете, я давно заметил: сначала здороваются все. После экзамена по Востоку некоторые уже не замечают, а ко второму курсу большинство проходит мимо.
Я из тех, кто никогда не проходит мимо. Для таких открывается портфель и вынимаются сказочные альбомы с репродукциями. Сухонькая рука перелистывает страницы:
– А вот этот художник вам нравится?
Откуда вы, прекрасные Магритты, Ренуары и Дали? Из книжных магазинов. Добыча ежедневных налетов на отделы по искусству. На книги и альбомы уходила большая часть кандидатской зарплаты. Еще редкие выставки из музеев, в которых ему так и не довелось побывать.
– А вот этого художника очень любит Ирина Алексеевна. Миро. Смотрите, какой смешной.
Слежу за рукой, обводящей репродукцию с раскиданными в беспорядке непонятными существами, покрытыми хвостиками и рожками. Они еще и одноглазы.
– Ну почему же? Смотрите, у этой рожицы два глаза.
Опять смотрю. Да, вижу два глаза, весело уставившиеся на мир. Как заразительна жизнерадостность этих точечек и фонтанчиков. А теперь другая картина: на голубом небе красная линия сверху вниз и несколько черных пятнышек гуськом. Больше ничего.
– Красная черта как восклицательный знак, да? А черные пятнышки следом? С виду они совсем не зловещие, – пытаюсь разгадать значочки я.
Мне–то больше нравится девочка на шаре и автопортрет Дюрера. Но как часто случается, мы начинаем любить то, что любят дорогие нам люди. Теперь всегда подолгу стою у картин Миро.
«Время, ушедшее как вздох» – название чужих воспоминаний. Попробую добавить немного радости к легкой грусти этой фразы:
– Тогда мне нужен холодный яркий день. Пусть это будет осень. Подсветка солнца на фасадах. Пустые скверы.
