– Если бы! – улыбнулся Хэнк, не ожидавший от жены такого повышенного интереса к финансовым вопросам. – Банки не просто покупали CDO они добавляли туда свои ипотечные кредиты, пересортировывали их в новые транши, и спешили продать другим банкам уже по гораздо более высокой цене, в которую дополнительно входили многотысячные комиссионные.
На какое–то мгновение Венди задумалась:
– И все–таки, мне непонятно. Ведь ты сам всегда говорил, что цель любого инвестирования – прибыль, причем гарантированная. А здесь в пакет входят все те же самые нестандартные ипотечные кредиты, пусть и застрахованные. Риск–то остается, да?
– Финансистам, которых собрал вокруг себя твой любимый президент Клинтон, казалось, что они все просчитали и что убыток возможен только в случае дефолта восьмидесяти пяти из ста заемщиков. Такого никогда не было. Вероятность обвала системы тоже была просчитана: где–то один шанс из десяти тысяч в десять лет. Поэтому приобретение CDO всем казалось надежным вкладом. И, действительно, было таким на протяжении лет пятнадцати. Конечно, ребят из клинтоновской администрации распирала гордость за изобретение самого надежного и безотказного инструмента прибыли. Но «такого не было» не означает, что «такого не будет». Любая система рано или поздно может дать сбой. Они не могли предвидеть ни обилия «дешевых» денег, хлынувших на рынок недвижимости после Одиннадцатого сентября, благодаря еще одному нашему гению120 , ни невероятного роста стоимости на этом рынке, приведшего нас к жилищному пузырю.
Зная нелюбовь Хэнка к демократам, Венди поджала губы и приготовилась выслушать очередные ироничные замечания по поводу Билла Клинтона. Но, увидев выражение ее лица, тот решил закончить урок:
– Короче, так или иначе, они все же изобрели финансовый продукт, позволявший убить сразу двух зайцев…
– Только не вздумай рисовать мертвых зайцев, – запротестовала Венди.
– Хорошо, не буду, – снова улыбнулся Хэнк.– Я знаю, ты готова защищать права зайцев даже, если они съедят все цветы на наших клумбах, но, тем не менее, банки, да и не только банки, получили возможность делать немалые деньги на реализации CDO, а президент Клинтон – развернуть программу борьбы с бедностью, поощряя субстандартные ипотеки. Ну, про это ты знаешь лучше меня. Полагаю, домики стали продавать кому ни попадя… У меня уже есть кое–какая статистика, если тебе не надоело, могу поделиться.
Венди молча кивнула, и Хэнк открыл свой лэптоп:
– Смотри, на этой диаграмме хорошо видно. В то время, когда ты принимала активное участие в преобразовании соседнего городка в девяностые годы, у нас было всего пять процентов субстандартных ипотек, а когда я возглавил казначейство в 2006 году, их стало уже двадцать.
– Послушать тебя, так это я виновата в раздувании жилищного пузыря, – то ли пошутила, то ли обиделась Венди.
– Вовсе нет. Я абсолютно уверен в том, что все твои подопечные справлялись с платежами, а твоя помощь была бескорыстной. Речь совсем о других случаях. Даже не знаю, случаи ли это были. Чем больше знакомлюсь с материалами, тем больше убеждаюсь в том, что злоупотребления превратились в систему и не были «случаями». Все, кто прикасался к ипотеке, получали баснословную прибыль. – Хэнк начал заметно нервничать. Было видно, что тема глубоко его волнует. – Расплодившиеся ипотечные брокеры121, вопреки обыкновенному здравому смыслу, раздавали кредиты направо и налево людям, не имеющим никакого дохода вообще. От них нужна была только подпись. И сейчас мы знаем, что многие подписывали бумаги, даже не понимая, что там написано. И это никого не волновало, поскольку не существовало никаких законов, регламентирующих эти самые ипотечные договоры. Главным было оформление бумаги, которая сама немедленно становилась объектом продажи. Никому не было дела до того, что подписавшие договор, уже через пару лет, а может, даже раньше, будут не в состоянии выполнять его условия122. И в результате таких людей просто выселяли из домов, в которые те едва успевали въехать. Дома переходили к банку. Что делал банк? Правильно. Срочно искал новых покупателей через свои многочисленные брокерские филиалы. Все повторялось сначала. А поскольку процентная ставка оставалась относительно низкой и цена на недвижимость неумолимо росла, многие, потеряв голову, пустились в спекуляции. И так продолжалось до тех пор, пока мы вдруг не увидели, что рынок завален пустующими домами, на которые больше нет спроса. А это означало, что начали падать цены и на ипотечные облигации. Теперь–то мы припомнили, что до нас время от времени доносились слабые голоса кое–каких кассандр, заглушаемые неумолкающим победным шумом. Ни одна система, будь она даже трижды гениальной, не может выдержать столько нарушений, сколько обрушилось на рынок недвижимости. Не устаю проклинать себя за то, что распознал это слишком поздно. Вот почему, когда президент спросил меня…
