Съёмки шли на окраине Москвы, у “Мосфильма”. Натурную площадку студии — тридцать две тысячи квадратных метров — превратили в русское полюшко, вырубив для этого старый вишнёвый сад (шутки про чеховскую пьесу в первые же дни стали банальностью, а их повторение — моветоном). Насадили русских берёз (привезли в кадках отборные, из-под Сергиева Посада) и “чухонских” елей (тоже в кадках и оттуда же). Мосфильмовскому пруду назначили роль Чудского озера.
Для начала работ имелось препятствие: Ледовое побоище, как следовало из названия, случилось по льду-снегу, а нынче на дворе стояло лето, самое жаркое из возможных. Природу победили легко: залили “полюшко” асфальтом вперемешку с опилками, обильно присыпая горячую ещё массу мелом и светлым песком. Белизна вышла сносная: местами слишком гладкая (поскальзывались не то что лошади, а даже люди, особенно фифы-журналистки на каблучках), местами слишком серая (и за минуту до команды “Мотор!” ассистенты припорашивали пятна), но в целом удовлетворительная. Снятый через “зимние” фильтры “снег” смотрелся в кадре правдоподобно. Не учли только, что на жаре асфальтовые “сугробы” раскаляются немыслимо, превращая площадку в гигантскую сковороду. Но делать было нечего: средства потрачены, декорации построены. Работаем!
Эйзен трудился в робе изо льна (уже через полчаса бывала мокра от пота) и пробковом шлеме, почти не снимая чёрных очков. Тиссэ — в одних только белых брюках и хлопковой панаме (как тут не вспомнить Мексику!). А актёры — полторы тыщи массовки плюс главных героев пара дюжин — в кольчугах поверх зимних одежд, в шлемах с бармицами и латах (никакого папье-маше! всё — металлическое, кованое, для крупного плана), а ещё в шубах и тулупах (костюмеры старались отобрать полохматее, самые длинношёрстные).
Солнечных ударов и ожогов о железную амуницию случалось на площадке так много, что с краю Ледового побоища срочно организовали медпункт и посадили дежурить аж трёх медсестёр (что породило уже новую волну острот о чеховской пьесе). Охрана труда терзала Эйзена, как Невский — ливонцев: “Если от перегрева у кого-то из ваших витязей или рыцарей случится инфаркт — вы, Сергей Михайлович, лично перед судом ответите!” В обеденный перерыв и те, и другие вместо трапезы скидывали латы-кольчуги и с воплями наслаждения бросались в Чудское (оно же мосфильмовское) озеро — охлаждаться. Водоём вскипал и едва не выходил из берегов, а гримёры бежали на склад за очередными килограммами пудры: расход грима на съёмках превышал все мыслимые объёмы.
Спасение пришло откуда не ждали. Для припорашивания серости и царапин от копыт на “снегу” испробовали разные присыпки: мел, соду, соль и даже муку, — но лучше всего показал себя нафталин. Мука и мел пачкали костюмы. От соды почему-то беспрестанно чихали лошади. А нафталин — о чудное слово, что отзывается радостью в любом актёрском, гримёрском и операторском сердце на милю окрест! — нафталин покрывал раскалённую “сковородку” и снижал её температуру. Совсем немного, но снижал.
Все полюбили нафталин: массовка, осветители, бутафоры, главгерои — все без исключения. Витязи называли его ласково “нафталинушко”. Рыцари, соответственно, das liebe Naphtalin. Ливонская духовная братия, от епископа и до служек, придумала и отслужила целую мессу в честь Naphtalene sancta под звуки портативного органа и взмахи крестов из реквизита. Фразы “Эх, нафталинчику бы!” и “Нафталином клянусь!” звучали на Ледовом побоище чаще прочих. Самые дерзкие бросались в битву с любимым словом на устах — на камеру пришпоривая коней или замахиваясь мечами-копьями, орали: “За нафтали-и-и-и-ин!” Эйзен и ассистенты рукой махнули запрещать: при массовке в полторы тысячи такие запреты не работают.
И вдруг — нафталину не завезли…
Отзвонив не только директору фабрики, но и его начальникам вплоть до наркома лёгкой промышленности (“О срыве съёмок ввиду недостатка нафталина доложу Сталину!”), Эйзен кладёт трубку и вздыхает обречённо: “Сегодня работаем соль”. В ответ стенают обе армии, русская и ливонская: “Только не это! Tol’ko nje eto!” Но на складе одна соль и имеется. Ещё имеются плюс тридцать на термометре и главное правило “Александра Невского”: съёмки состоятся при любой температуре.
Раскалённый “снег” посыпают солью.
— На раны мои ещё сыпаните! — бранится седовласый витязь; по красному от загара лицу его льёт пот.
— И на мои тоже, — вторит рыцарь из противного лагеря; этот, наоборот, бледен по-бумажному, вот-вот грохнется в обморок. (Крестоносцы отчего-то грохались чаще русских — латы их то ли проветривались хуже кольчуг, то ли тяжелее были.)
— Хоть в “Правду” жалуйся на нечеловеческие условия труда, — это один из “трупов”, ему на обжигающей соли всю съёмку лежать не шевелясь.
— Я без нафталина сам не свой. Нам, князьям, нафталин за вредность полагается, — это уже Невский, в роскошном стёганом плаще поверх железной кольчуги и железной же полумаске поверх шлема.
— Отмени съёмку без нафталина. Князь ты в конце концов или не князь? — кто-то из лапотников, шуба до пят и малахай по брови.