31 января общество выехало в Фонтенбло, где Екатерина повелела каждому из наиболее влиятельных дворян устроить прием или бал. И коннетабль, и кардинал де Бурбон давали ужины в своих апартаментах, а сама Екатерина в честь Масленичного воскресенья устроила банкет на сыроварне Фонтенбло — на лугу, что находился в нескольких милях от дворца. Придворные по этому случаю оделись пастухами и пастушками. Это мероприятие стало прообразом вечеров, которые спустя два века будет устраивать Мария-Антуанетга в Малом Трианоне. Все единодушно признали затею королевы удачной — знатные господа испытали большое удовольствие, проведя день в пасторальной простоте, несмотря на февральский холод. Позже, вечером, гости смотрели в большом бальном зале комедию, затем был устроен бал, на котором триста красавиц, одетых в золото и серебро, показали специально подготовленное танцевальное действо. Генрих Анжуйский давал банкет на следующий день, после чего между двенадцатью юными рыцарями устроили шуточную баталию. Когда ступил черед так называемого «Mardi Gras»[46], участники карнавала выстроили заколдованный замок, в котором черти держали в плену шестерых девушек, охраняемых карликом и великаном. Появились освободители под предводительством четверых маршалов Франции. Шесть отрядов кавалеров явились спасать дам-пленниц. При звуке колокола Конде вывел защитников на штурм замка, началась грандиозная баталия, и нимфы, едва прикрытые одеждой, были спасены галантными рыцарями. Королевские дети также приняли участие в празднестве, разыграв пасторальный спектакль по сценарию Ронсара.
Как только закончились праздничные дни, кардинал Лотарингский, решив захватить контроль над королевским советом, попытался добиться одобрения постановлений Тридентского Собора. По существу, Тридентинские декреты угрожали правам французской монархии, считавшейся выше церкви. При поддержке Екатерины канцлер Л'Опиталь решительно противостоял этим декретам, вызвав ярость кардинала, который обвинил его в тайном гугенотстве. Из дошедших до нас документов ясно, что рьяные усилия ввести в жизнь Амбуазский эдикт были инициированы королевой-матерью, тщательно преследовавшей каждый случай его нарушения. Без ее поддержки Л'Опиталь не смог бы ничего сделать, ибо представители обеих группировок попросту проигнорировали бы канцлера.
Екатерину глубоко огорчали попытки папства навязать собственные правила игры в делах, которые, по ее убеждению, были исключительно делами царствующих особ. Ее возмущение усилилось, когда Жанна д'Альбрэ, королева Наваррская, получила приказ явиться в Рим по обвинению в ереси. Придя в ярость из-за того, что Пий IV осмелился угрожать суверенной правительнице, земли которой находились к тому же на территории, прилегающей к Франции, Екатерина отвечала, что папа не вправе вмешиваться в жизнь иностранных государей или лишать их владений. Подобные идеи были ненавистны королеве-матери, для которой права монархии были, по сути, религией. Екатерина яростно защищала королеву Наваррскую, и Пий IV решил оставить все как есть. «Я целиком вверяю себя под крыло вашей могущественной протекции, — с благодарностью писала Жанна. — Я буду следовать за вами и стану целовать ваши ноги — охотнее, чем ноги Папы».
Королевский поезд двинулся в дальнейший путь 13 марта 1564 года. Прибыв вечером 14 марта в Сане, где два года назад развернулась ужасная резня протестантов, двор сделал первую остановку. Через два дня после прибытия Карл заметил свиноматку с выводком новорожденных поросят. Он взял одного погладить, свинья бросилась на него, и тогда разъяренный Карл жестоко убил ее. Этот малоприятный эпизод наблюдал Клод Атон, клирик-летописец французского двора, и отметил его как проявление маниакальных вспышек гнева, присущих королю.
Двор прибыл в Труа 23 марта, и горожане встретили их одетые дикарями и сатирами, верхом на козлах, ослах и «единорогах». Это был намек на французское освоение Америки, где незадолго до того были основаны колонии (во Флориде и Бразилии). Действительно, адмирал де Колиньи послал туда недавно три экспедиции. Во время пребывания в Труа Карл прикасался к ступням золотушных и омыл ноги тринадцати ребятишкам из бедняков. Потом прислуживал им за обедом — так поступал его отец в Фонтенбло, и он ребенком видел это. Екатерина тем временем сделала то же самое в отношении тринадцати женщин-нищенок.
