Как только был подписан Сен-Жерменский договор, королева-мать смогла предаться своему излюбленному занятию — устраивать брачные союзы детей. Филипп был недоволен «капитуляцией» в Сен-Жермене, вызвавшей его едкое замечание: «…король и королева закончат тем, что потеряют все, но я, по крайней мере, буду утешен тем, что всегда старался помочь им добрым советом». Но он уже не стоял на пути брачного союза между Карлом и младшей дочерью императора, Елизаветой. Филипп немедленно благословил прежде подорванную им же идею брака между Марго и португальским королем Себастьяном, всячески содействуя продолжению переговоров. Но юный король Португалии, воспитанный у юбки своей властной бабки, интересовался чтением святого Фомы Аквинского гораздо больше, чем женитьбой. Его книгу он обычно носил притороченной к поясу, обернутому вокруг талии.
Высокий, стройный, белокурый, король нигде не появлялся без двух своих постоянных спутников, монахов-театинцев, которые тщательно заботились о целомудрии своего подопечного. Если кто-то пытался приблизиться к нему, король убегал и прятался вместе со своими наперсниками до тех пор, пока гость не уходил. К негодованию Екатерины, этот полумонах заявил, что его не впечатляет борьба с ересью во Франции и он предпочитает подождать и посмотреть, как сложатся дела, прежде чем строить матримониальные планы. Филипп надеялся, что союзы с Португалией и Габсбургами помогут удержать беспокойную Екатерину и ее выводок в рамках ультракатолического лагеря. Неудивительно, что протестантов эти планы заставили задуматься о том же, и они поспешили высказать свои предложения. Брак между Генрихом Наваррским и Марго начал рассматривался уже на предварительных этапах недавних переговоров. Некоторые историки полагают, что о нем говорилось уже в тексте договора, в одной из секретных статей. Сейчас решалось будущее Марго, но это не мешало ей очаровывать кавалеров при дворе своими веселым нравом и юной красотой, привлекая не только герцога де Гиза, но и — невольно, как она потом утверждала, — собственных братьев.
Блестящее и весьма соблазнительное брачное предложение было сделано и герцогу Анжуйскому. Кардинал де Шатильон, старейший член фамилии Бурбонов, и видам де Шартр[50], известный протестант, покинули Францию и жили при английском дворе. Они добились того, что королева Елизавета охотно начала обсуждать возможность вступления в брак с любимым сыном Екатерины. Екатерина резко пресекала любые намеки на разницу в возрасте — Елизавете было тридцать семь, Генриху Анжуйскому девятнадцать, — а также обсуждение щекотливого вопроса о вероисповедании. Брак с еретичкой (если та — королева Англии) не представлялся препятствием для материнского тщеславия. Королева-мать предвкушала замечательные возможности, которые открывались перед ней, но тут сын грубо оборвал мечты родительницы. Неожиданно «вспомнив» о своих высоких моральных устоях, он заявил, что находит совершенно невозможным для себя взять в жены незаконнорожденную еретичку, неважно, королева она или нет, не говоря уж о том, сколько у нее поклонников. Отношения Елизаветы с графом Лестером порождали бесконечные сальные шуточки при французском дворе, и Генрих Анжуйский ясно дал понять: он не намерен жениться на «putain publique» («публичной шлюхе»). Он ссылался также на то, что леди Кобэм, одна из фрейлин королевы, изящно именовала «разностью возрастов». Прослышав, что Елизавета хромает из-за варикозного расширения вен, он с издевкой назвал ее «колченогой каргой». Подобные оскорбительные замечания быстро дошли до английской королевы, которая, разозлившись, в присутствии французского посла нарочно всякий раз устраивала танцы до упаду, демонстрируя собственную ловкость и неутомимость.
Несмотря на то что Елизавета не собиралась заходить дальше дипломатических переговоров, она, чтобы повергнуть Испанию в пучину беспокойства, недвусмысленно дала понять, что решила покончить со своим «застарелым девством». Поэтому королева учинила ритуальный обмен портретами, письмами и целый год вела переговоры с эмиссарами Анжуйского. Карл, которому до смерти хотелось отправить братца в Англию, решил пошатнуть его самоуверенность, упомянув о громадном пенсионе, которым тайно снабжала братца церковь: «Ты говоришь о вероисповедании, но на самом деле имеется другой мотив — огромная сумма денег. Они-то и заставляют тебя оставаться здесь в качестве ярого защитника католичества. Позволь сказать вот что: церковь во Франции не должна иметь других защитников, кроме меня самого <…> что же касается всех, кто впутался в эти интриги, я, если понадобится, охотно укорочу кое-кого из них на голову!» Карл не мог смириться с тем, что на поле брани его брат завоевал репутацию героя и защитника католицизма, тогда как на его долю выпадало лишь подписание непопулярных мирных договоров.
