Когда Карл направил к послу делегацию с поздравлениями в честь победы при Лепанто, Алава, уверенный, что жизнь его под угрозой и король прислал к нему убийц, решил немедленно покинуть Францию. Сообщалось, что он сбежал в Нидерланды, «разрядившись, как попугай, с маской на лице». Для беглеца, пытающегося скрыться, выбор костюма казался весьма странным! Забавный эпизод немало рассмешил Екатерину, страдавшую от приступов ишиаса, лихорадки и катара, и отменно позабавил придворных.
20 октября Жаклин д'Антремон, год назад ставшая женой адмирала де Колиньи, была принята в Блуа королем и королевой-матерью. Они обращались с молодой женщиной весьма любезно. Такое внимание к супруге понравилось пятидесятилетнему адмиралу. День ото дня Карл все больше попадал под очарование старика, и снова приходили на ум параллели с Генрихом II и его отношением к Монморанси, дяде адмирала. В качестве жеста доброй воли Колиньи сопровождал королеву-мать на мессу, хотя и не снимал шляпы и отказывался поклониться гостье. Карл приказал, чтобы все прониклись уважением к соблюдению условий Сен-Жерменского мира, и даже велел демонтировать Гастинский крест на улице Сен-Дени, символизирующий превосходство католицизма. Ввиду недавно заключенного мира любые напоминания о религиозной войне подлежали устранению. Но парижане отказались убрать крест. В конце концов, его снял вооруженный отряд на глазах у возмущенной толпы.
При дворе все следовали примеру короля, особенно учитывая, что опальное семейство Гизов покинуло двор, и многие придворные из кожи вон лезли, выказывая свое почтение Колиньи. Но Париж и его пригороды, населенные ревностными католиками, отказывались следовать политике своего монарха, и их неудовольствие, с трудом сдерживаемое, вскоре прорвалось… Елизавета, юная королева-католичка, выразила истинные чувства народа, благодаря своей наивности и неопытности в сфере дипломатии. Когда Колиньи по всей форме представили Елизавете, поседевший в боях адмирал поклонился, сделал шаг вперед и, опустившись на одно колено, хотел поцеловать ей руку. Елизавета, для которой Колиньи был воплощением сатаны, в ужасе шарахнулась от него, боясь, как бы злобный еретик не коснулся ее. Разумеется, над инцидентом долго посмеивались придворные, для которых умение скрывать свои истинные чувства было не только естественной привычкой, но и необходимым условием выживания.
Незадолго до окончания визита Колиньи Екатерина пригласила его к себе. Она сказала, что желала бы договориться о браке между своей дочерью и Генрихом, но не может этого сделать в отсутствие Жанны, отказывающейся появляться при дворе не только из страха за свою жизнь, но и потому, что считает двор нечистым местом. Адмирал ответил, что хорошо понимает чувства Жанны. На это Екатерина возразила: «Мы слишком стары, вы и я, чтобы обманывать друг друга… У нее меньше оснований для подозрительности, чем у вас, должна же она понимать: король вряд ли хотел бы выдать свою сестру замуж за ее сына, если бы собирался причинить ей вред!» Колиньи добивался, чтобы Екатерина поддержала его планы в экспедиции против испанцев в Нидерландах, и та обещала это, если тот, в свою очередь, поддержит ее. Она хотела чтобы Колиньи стал союзником матримониального проекта «Марго плюс Генрих Наваррский». Трудно сказать, насколько Екатерине удалось убедить адмирала, но, видя свое растущее влияние на короля, Колиньи надеялся, что его планы в Нидерландах могут осуществиться и без содействия королевы-матери. Снова кто-то пытался встать между Екатериной и одним из ее детей. И снова эту угрозу было необходимо ликвидировать.
