«Законы этой огромной империи были настолько многочисленны, что превратились в величайший абсурд, ставили в тупик, были неудовлетворительными, во многих случаях противоречивыми, и так загружены прецедентами, отчетами, случаями и мнениями, что представляли собой сцену для вечных перебранок и едва ли могли примирить, тем более быть понятыми — даже самыми грамотными профессионалами. Отдельные законы разных провинций тоже постоянно примешивались и приводили к таким конфузам, что все превращалось в бессмысленный хаос и уничтожало всякий след первичной системы или плана»{379}.
В России не существовало традиционного юридического обучения — следовательно, никто из окружающих Екатерину чиновников не был специалистом, а сама Екатерина знала только то, что почерпнула из книг. Книги, которые она привлекла при составлении документа, впоследствии известного как ее «Великий наказ», включали «L’Exprit de Lois» Монтескье, недавно опубликованную работу итальянского теоретика права Цезаря Беккариа «О преступлении и наказании» и «Политические институты» Билфельда. В трудах Екатерине помогал один из ее секретарей, Григорий Козицкий, чьей задачей было переводить на русский язык материалы, которые она отбирала из прочитанных книг. В июне она начала показывать отдельным людям куски своего творения. Одним из результатов передачи проекта Екатерины в комиссию для проработки стало то, что императрица оказалась под угрозой вечного сидячего образа жизни. Дни, когда она проводила большую часть времени верхом, давно остались позади — после переворота она, похоже, едва ли вообще выезжала, — и Григорий Орлов вместе с другими ворчал, что ей следует быть физически более активной, чаще выбираясь из своего «вечного кресла»{380}, в особенности в зимние месяцы. Летом ей удавалось выходить. Июнь 1765 года оказался особенно напряженным: она плавала с флотом по Балтике, осмотрела все свои загородные дворцы (в том числе Китайский дворец в Ораниенбауме, который в это время строился по проекту Ринальди), а также посетила с Павлом маневры в армейском военном лагере в Красном селе (Павел так перевозбудился при этом, что заболел). Екатерина писала мадам Жоффрен: «Парижским дамам впору падать в обморок от той бурной жизни, которую я веду»{381}.
5 августа великий князь снова был нездоров, что Порошин объяснял его дурной манерой есть:
«Его высочество пожаловался на головную боль и тошноту. Он ушел в свою комнату и разделся. Послали за доктором. Одновременно с ним прибыл граф Никита. Великий князь изверг почти весь обед. Его высочество… часто подвергается напасти, которая называется несварением: он ест слишком быстро, не жует как следует, и таким образом задает своему желудку непосильную задачу»{382}.
Теперь Павел проявлял уже просыпающийся, полуосознанный интерес к женщинам — особенно к фрейлинам своей матери, — с чем Панин, сам дамский угодник, никак не боролся. Несколько месяцев Павел был влюблен в Веру Чоглокову, сироту тех самых Чоглоковых, которые имели задание следить за Екатериной и Петром в первые годы их брака. После смерти родителей Вера воспитывалась при дворе. 9 октября Павлу позволили посетить обсерваторию над покоями Екатерины, а за этой экскурсией последовала другая, еще более интересная для него.
