В девять вечера Жань Дундун вместе с Хуаньюй вошла в детскую. Хуаньюй легла в кровать, Жань Дундун хорошенько ее укрыла и велела засыпать, Хуаньюй закрыла глаза. Глядя на длинные ресницы и румяное личико дочери, Жань Дундун не удержалась и поцеловала ее в лобик, пожелав спокойной ночи. Хуаньюй хитренько открыла глаза и через секунду закрыла их снова, также пожелав маме спокойной ночи. «Спи уже», – произнесла Жань Дундун. Хуаньюй послушно засопела, притворяясь, что заснула. Не прошло и трех минут, как они и правда погрузилась в сон. Жань Дундун позавидовала тому, что можно так быстро уснуть, превратив притворство в самую что ни есть правду.
Выйдя из детской, она уселась на диван в гостиной и полчаса провела в телефоне. Потом она спросила Му Дафу, не желает ли он перекусить перед сном. Му Дафу отказался, мысленно удивляясь: с чего вдруг в ней проснулась такая обходительность? Она же подумала о том, что быть обходительной женой просто, но быть при этом неподдельной – сложнее сложного. Размышляя об этом, она поднялась с дивана и направилась в ванную комнату, где простояла под душем больше двадцати минут. Вытершись насухо и надев пижаму, она прошла в спальню и принялась ухаживать за кожей. Пока она наносила крем, то мысленно рассуждала: «Я принимаю душ все дольше и дольше, раньше управлялась за пять минут, потом – за десять, а теперь мне требуется почти полчаса».
В одиннадцать она заставила себя лечь в постель и потушила ночник. После звонкого щелчка все погрузилось в тишину, сумятица в ее голове улеглась, подобно отливу. Однако не прошло и нескольких секунд, как она поняла, что спокойствие было мнимым: хотя на поверхности царили тишь да гладь, она чувствовала, как в ее мозгу настойчиво пробивается какая-то сила, которая в любой момент может спровоцировать огромную волну. «Интересно, появился ли какой-то сдвиг в деле „Большая яма“?» – мелькнуло у нее, и тут же, словно гася сигарету, она пресекла эти раздумья: не надо углубляться в том направлении, иначе бессонницы не миновать. Однако чем больше она старалась уйти от этой мысли, тем упорнее та пробивалась наружу, словно придавленная каменной плитой трава. Какое-то время спустя мысль устала сопротивляться и отступила. Жань Дундун порадовало, что она еще способна контролировать свои мысли. Тут в ее голове промелькнул доктор Мо, и, словно занимаясь самовнушением, она повторила его слова: «Вы будете счастливой, только если научитесь доверять».
«Но мне не нужен гипноз… А может, и нужен. Если говорить о доверии, то сперва хорошо бы поверить в то, что я могу избавиться от бессонницы и заснуть прямо сейчас, через три минуты, как это делает Хуаньюй. Интересно, могу ли я три минуты вообще ни о чем не думать? Могу ли я полностью очистить свой разум?» Тут же в ее голове всплыл чистый лист бумаги, он появился так же неожиданно, как перышко перед героем фильма «Форрест Гамп». Стоп, хотя это перышко украшало общую картину, но его появление в фильме всякий раз сопровождалось многословным повествованием Форреста Гампа. Перышко улетело, и перед глазами снова возник белый лист бумаги, который превратился в бескрайний снежный пейзаж. Вдруг на его фоне послышались слова из песни: «Выпал ли снег в твоих краях?» Кто это? Шао Тяньвэй? «Даже не смей вспоминать о Шао Тяньвэе, иначе снова придется думать о работе. Отключись, отключись, точно так же, как ты отключаешься от Wi-Fi. Интересно, Му Дафу все еще сидит за компьютером?» Тут же она услышала стук клавиатуры. «Может, позвать его в спальню? Если я начну ему доверять, станут ли наши чувства такими же, как прежде? Некоторые считают, что отношения между Китаем и США уже никогда не станут прежними, а как насчет нас? Кто его знает, лучше вообще про это не думать, считай, что вход туда запрещен, иначе голова разбухнет от всех этих дум. Лучше подумать о чем-то приятном, например о сочиненном тобой Чжэн Чжидо. Какая ерунда, к чему этот самообман?..»
Бай Чжэнь, Хун Аньгэ, Лин Фан, родители, свекор со свекровью, одногруппники… Все эти люди мельтешили перед ней непрерывным потоком, который ей никак не удавалось остановить. Стараясь прервать эту круговерть, в какой-то момент она даже ущипнула себя за бедро, это тотчас ее отрезвило. Тогда она принялась отбиваться от навязчивых мыслей с удвоенной силой – едва они появлялись, как она била по ним наотмашь, словно в руках у нее была мухобойка. Она била по ним все сильнее, мухобойка в ее руках становилась все тяжелее.
От всего этого Жань Дундун так утомилась, что на ее груди, словно от тяжелой физической нагрузки, выступила испарина. Она принялась обтираться платком, представляя, что по ней скользит чья-то незнакомая рука, в какой-то момент ей показалось, что кто-то ласкает все ее тело, отчего по ней прокатилась волна невыразимого удовольствия. «Прекрати, немедленно останови эти непристойные фантазии». С этими мыслями она на удивление справилась, как и со многими другими…
