Из ее уст этот вопрос прозвучал как риторический.
– Сама у нее спроси.
– Почему тогда после развода она тут же примчалась к тебе? – Наконец-то в ее голосе прозвучало хоть какое-то любопытство.
– Потому что проблемы в их семье возникли из-за нас. Она сыта по горло обидами, поэтому хотела поговорить с тобой лично, но я побоялся, что ты выйдешь из себя, и отговорил ее.
– Пусть приходит, я с удовольствием с нею встречусь.
Сперва Жань Дундун хотела повысить тон, но, не желая выставлять себя мегерой, заведомо смягчила голос. «Раз мы все равно разводимся, какой резон устраивать скандал? Пусть уж лучше сходятся», – подумала она.
– Тебе нужно, чтобы мы досрочно уладили все формальности?
– Да нет же, я вообще не хочу ничего оформлять.
– Ложь. Если ты не хочешь разводиться, зачем тогда подписывал соглашение?
– Чтобы сохранить лицо. Ведь ты сказала, что разлюбила меня, что мне оставалось?
– Ну тогда повторю еще раз. Я тебя разлюбила.
Его достоинство снова пострадало, ему словно дали под дых. Все эти годы он скрепя сердце во всем ей потакал, уступал в спорах, прощал нападки, вот она и обнаглела, и теперь он понял, что пришло наконец время ее образумить.
– Хочешь развестись, давай, но вряд ли ты найдешь кого-то лучше.
– Правда? Ты слишком самонадеян.
– Один из нас определенно болен этим недугом, и хотелось бы мне, чтобы это оказался я.
– Так если не ты, то кто же?
– Ну-ну, поэтому я не вылезаю от психолога. Да если бы все это время мне не оказывали психологическую помощь, я бы уже давно сломался. У тебя такая работа, что ответственность зашкаливает, тебе тем более требуется психолог. Если не нравится доктор Мо, можно найти другого специалиста. Есть хорошие отзывы о докторе Цзине, к нему обращаются и деятели культуры, и мелкие чиновники типа Ивана Дмитрича Червякова из рассказа Чехова «Смерть чиновника», все как один довольны его консультациями.
– Для меня лучшее лекарство – раскрытие преступления, – сказала она.
– Тот, кого с детства перехваливают, кто преуспевает в карьере, – тот проще простого впадает в нарциссизм. А тот, кто при этом лишен способности доверять, не мыслит себя проигравшим, не ощущает опоры и без конца съедает себя обидами, легко впадает в паранойю. Если отставить в сторону свое эго и больше общаться с людьми, проявлять к другим хоть каплю любви, то оба эти недуга можно излечить.
– Ты что, меня воспитываешь?
– Просто хочу, чтобы ты прекратила валить все с больной головы на здоровую.
– Придурок, – произнесла она и со всей силы жахнула чашкой об стол так, что та упала и раскололась на две части.
Пускай Жань Дундун и закрывала дверь в спальню, на щеколду она ее не запирала. Сама по себе дверь являлась своего рода пограничной линией. Если Жань Дундун находилась в спальне, то Му Дафу туда не входил, даже если ему требовалось что-то с ней обсудить, он лишь приоткрывал дверь, оставаясь на пороге, или, как вариант, приглашал ее для разговора в гостиную. Проявляя заботу или любопытство, он то и дело тихонько приоткрывал дверь и через щелку наблюдал, чем там она занимается, прямо как родитель, что следит за дитём.
По сквозняку и звукам, что доносились от двери, она могла точно определить, зачем он пришел – по делу или просто так. Если он приходил по делу, то от двери шла резкая волна воздуха и слышался обычный в таких случаях хлопок. Если же он просто подглядывал, то никаких шорохов практически не угадывалось, о том, что дверь приоткрыта, свидетельствовали лишь едва уловимые колебания воздуха. Она всегда знала, когда он открывал или закрывал дверь. То, что он за ней подглядывает, ее совершенно не раздражало. Напротив, такое повышенное внимание ей даже нравилось, прямо как кошке, чем больше на нее смотришь, тем больше она тебя развлекает. В этом смысле закрытие двери было больше актом символическим, поэтому он мог открывать ее в любое время. Но сегодня Жань Дундун вдруг передумала. Она заперлась на щеколду и только потом выключила свет и легла спать.
Один, два, три… с того момента, как погасла лампа, она уже досчитала до нескольких сотен, но вдруг сбилась и принялась считать по новой. Она повторяла этот трюк снова и снова, но сон так и не шел. Решив, что виной тому закрытая наглухо дверь, она поднялась, отодвинула щеколду, легла снова – и тут ей показалось, что кровать, подхватив ее, взмыла вверх, проплыла в верхний левый угол спальни, потом – в нижний правый, потом ударилась о дверную ручку, потом едва не уперлась в самый потолок, да так, что у нее перехватило дыхание. Паря на кровати, она словно находилась в состоянии невесомости, при этом каждая ее мысль представлялась четкой, словно нарисованная на белом листе линия. Чем больше она заставляла себя уснуть, тем меньше ей этого хотелось. Она снова встала и закрыла дверь на щеколду.
