Почему-то, когда я цепляюсь за перила и спускаюсь по головокружительной лестнице и мои колени подкашиваются, я думаю об Испании: о «Доме Намасте» и моем отце, словно о какой-то утопии. Как будто если я избегу этой чрезвычайной ситуации, то смогу добраться дотуда.
На улице спокойно, ужасно спокойно. Машины паркуются, кто-то переворачивает табличку с «Закрыто» на «Открыто» на двери барбекю-ресторана. Женщина пишет сообщение, курит и выгуливает свою чихуахуа в чепчике. Позади я слышу, как прибывает толпа эвакуированных людей, как многоголосые разговоры перерастают в ровный гул. Мне следует остаться здесь, подождать десять минут, которых, как я уверена, достаточно, чтобы приехали пожарные и заявили, что никакой ЧС нет, что это просто опять кто-то сжег свой обед, – но вместо этого я быстро иду вверх по улице в сторону бесплатного шаттла до ССЗЗ и подальше отсюда.
«Что ты творишь? – спрашивает тонкий голосок внутри меня. – Неужели тебе наплевать на стажировку? Разве тебя не волнует, что подумает Тэмми, если ты сейчас уйдешь и не будешь участвовать в разработке рекламы для коллекции кошельков?»
Но, должно быть, я изменилась, потому что я продолжаю идти. А этот тонкий голосок, от которого я отмахиваюсь, как от комара, зудящего над ухом? Это я в прошлом. Это был
Как только я сажусь в вагон, мои руки начинают дрожать. Антонио присылает сообщение.
«Ты что блин *сбежала*? Ты в порядке?» – спрашивает он.
«На самом деле меня триггернуло, – отвечаю я. – Можешь сказать Тэмми, что мне пришлось уйти домой, чтобы успокоиться?»
«Конечно, Бибс. Я могу чем-то еще помочь?»
Можешь построить машину времени, чтобы вернуть меня в то время, когда мы все притворялись, будто жить безопасно?
«Нет, ничем, – отвечаю я. – Приду завтра».
Между последней оклендской станцией и моей остановкой ССЗЗ, «Эшби», поезд выезжает из подземки на наземную линию. Из черноты туннеля, где непонятно, где я и что проезжаю, я оказываюсь во внезапной яркости. Слева мелькают фермерский рынок, пекарни, палатки бездомных и ясени, которые как будто передают какое-то сообщение своей изумрудной дрожью. Из ниоткуда я попадаю домой. Солнце пробивается сквозь облака, как яичный желток, и мне почему-то хочется плакать. Но причин для слез нет. Я выхожу из поезда вместе со всеми остальными – со всеми этими незнакомцами, которые едут домой вместе, но в разные дома.
Может, это случайность, что именно сегодня я прогуливаю работу из-за пожарной тревоги, потому что это и день рождения Джой. Когда я проснулась, она еще спала. Теперь я успеваю заскочить в винтажный магазин, где она работает, и принести ей что-то из «Сладкой Аделины». Я выбираю морковный торт, ее любимый, и черный кофе с двумя ложками сахара. Я прохожу два квартала до работы Джой, распахиваю дверь, звенит колокольчик. Запах – едва уловимый запах бесчисленных шкафов, чужого пота и времени – смешивается с горящей палочкой наг-чампы. Я единственный посетитель. Место такое крошечное, что, пройдя пять больших шагов, можно упереться в стену, и оно полностью забито стойками с одеждой. Я как-то купила здесь несколько симпатичных платьев. За прилавком сидит женщина-хиппи с ведьминским лицом, начищая ковбойские сапоги поверх витрины с украшениями. Я ее знаю.
– Привет, Джамайка, – говорю я. – А Джой здесь?
Она ставит сапог и снимает очки для чтения.
– Как тебя там зовут? – спрашивает она.
Она спрашивает меня об этом каждый раз при встрече. Джой однажды сказала, что Джамайка «древнее, чем Бог, и уж точно повыше него». Джамайка старше моей бабушки и курит больше травы, чем братство Санта-Круз.
– Бетти, – напоминаю я ей.
– А, сестра Джой! – почти кричит она, звеня браслетами в узнавании. –
Она спускает сапог, который до блеска начистила, на пол, залезает туда ногой и идет ко мне.
– С ней все в порядке? – спрашивает она.
– Она… она в порядке.
Тут нужно мгновение для передышки – во всяком случае, мне точно, – потому что я застываю, сжимая в руках кофе и торт, смотрю в мутные от катаракты глаза Джамайки и понимаю: что-то здесь не сходится, и я точно знаю, что именно.
Иногда наступает такой момент осознания. Осознания того, что в глубине души ты и так знала. Так что на самом деле это своего рода переосмысление. Или ты наконец позволяешь себе столкнуться лицом к лицу с тем, что давно подозревал. Привет. Приветики. Я – правда, и я здесь уже давно. Готова посмотреть мне в глаза?
Правда в том, что моя сестра не ходит на работу уже несколько недель. Больше месяца. С момента стрельбы в «Гламуре». На самом деле я даже готова поспорить на Chanel Haute Couture, что моя сестра не выходила из дома ни разу с тех пор, как впервые посетила психиатра. Она не работала, как обещала. Она лгала моей маме и лгала мне.
– Что случилось? – спрашивает Джамайка, кладя холодную руку мне на плечо. – Ты ее
– Да, я вижу ее каждый день, – говорю я с замиранием сердца.
