– Нет! Я начал кричать океану: «Лиззи, я здесь! Лиззи, я здесь, если я тебе нужен!» А потом сон кончился.
– Напряженно.
– Один и тот же сон, каждую ночь. Тебе не снилось что-то похожее?
– Нет.
– Я спрошу Джой – может, ей снилось.
– Может, это больше не про нас, а про тебя.
– Что ты имеешь в виду? – спрашивает он, наклоняясь к экрану.
– Например, может, это не о том, что мы говорим тебе в этих снах – астральной проекции или что это еще, – а больше о тебе и твоих чувствах.
– О, – говорит он. – О моем бессилии. Я тебя услышал. Да, в этом есть смысл.
Я, конечно, не психолог, но символизм здесь настолько очевиден, что это даже смущает.
– Я подумал, что вам что-то нужно от меня, – говорит он.
– У меня все хорошо. Уже за полночь, так что, наверное, я лучше пойду спать.
– Верно. Утром у тебя колледж, я и забыл.
– Стажировка, но да, мне надо рано вставать.
– Ты такая мудрая, – говорит он. – Так твердо стоишь на ногах. Древняя душа. Надеюсь, ты знаешь, как сильно я горжусь тобой.
– Люблю тебя, – говорю я, и мы прощаемся.
Я выключаю свет и ложусь в кровать. Я слышу Джой сквозь стену – она теперь не спит по ночам. В ее комнате звучит музыка. Затем я слышу ее возглас: «Папа!» – и понимаю, что он позвонил следом.
Я лежу в постели и некоторое время не могу заснуть. Я включаю белый шум на телефоне, чтобы заглушить все остальные звуки. Этот звук напоминает мне об океане, и я представляю себя на пляже в папиной астральной проекции. Внезапно меня охватывает ужасная злость на него за то, что он позвонил мне посреди ночи из-за дурацкого сна, в котором, как он думал, я посылала ему телепатические сообщения о том, что мне от него что-то нужно. Но он никогда не давал мне ничего из того, что мне было нужно. Нуждаться в нем – это плохая привычка, от которой я давно отказалась.
Можешь ли ты пересечь океан, чтобы быть рядом с нами, папа?
Можешь ли ты помочь мне разобраться в этом бессмысленном мире?
Можешь ли ты сделать хотя бы что-то минимальное – быть доступным? Помнить, сколько мне лет? Правильно рассчитывать часовые пояса? Кажется мне, что нет.
Папа ушел от нас десять лет назад, то есть я уже прожила без него дольше, чем с ним. Когда он ушел, единственное, что я запомнила, – это как была раздавлена мама, как она так сильно похудела, что у нее выступали ключицы, а ее глаза были постоянно красные от слез. Как у нее вылезла странная сыпь. И все же она не переставала повторять, что с ней все хорошо. Что так будет лучше. Что мы переедем куда подешевле, она будет работать сверхурочно и все станет хорошо, хорошо, хорошо.
Чем чаще она повторяла это «хорошо», чем больше улыбалась и просила нас не волноваться, тем сильнее я волновалась. Я наблюдала, как она собирает в коробки его книги по искусству, ловцы снов и оставленные вещи – пиджаки и рубашки, будто призрак того человека, каким он был до полноценного погружения в новую эпоху, призрак работника технологической компании. Эти изменения можно проследить по фотографиям, что мама сохранила на диске для нас: вот он с чистым, юношеским лицом на свадебной фотографии, весь такой красивый в сером костюме, а мама рядом с ним беременна Джой и сияет в свадебном платье; вот папа с малышкой Джой, на его коленях – я, завернутая как буррито, глаза у него усталые, борода только начала расти; вот папа на пляже – улыбается, татуировка знака мира на плече свежая и новая, самоучитель о том, как стать счастливым, лежит рядом с ним на песке; вот папа занимается йогой, а я стою у него на спине; вот он один ухмыляется с вершины Хаф-Доума в Йосемитском национальном парке. Помню, в тот день мы всей семьей отправились в парк, и, когда мы не смогли за ним угнаться, он в одиночку поднялся на монолит, а незнакомец его сфотографировал. Мы ждали папу у подножья, мама тихо кипела от ярости. Когда он увидел нас, то сказал, будто испытал духовное пробуждение, но сейчас, оглядываясь назад, мне кажется, что на это «пробуждение» ушли годы. Он уволился с работы и бросил нас на следующий же день.
