Понятия не имею, нужно ли мужество, чтобы бросить свою семью и все, что у тебя есть, в погоне за мифической духовной истиной, или для этого надо просто быть эгоистичным засранцем, но, может, верно и то и другое. В одном я уверена наверняка: мужество нужно, чтобы собрать осколки семьи и продолжать двигаться вперед после того, как тебя бросили. Мама покупала пиджаки в комиссионке и ходила по собеседованиям, нашла для нас доступное жилье в квартале от школы и начала новые традиции. В первый год после папиного ухода мы праздновали Рождество с невиданным размахом: мы пошли петь рождественские гимны. Мы катались на коньках на Юнион-сквер. Мы ездили на Рождественскую елочную аллею, гуляли по освещенному огнями зоопарку, прошлись по кладбищу Маунтин-Вью с вишневыми деревьями, увешанными золотыми гирляндами, и пили яблочный сидр. Ничего из этого мы никогда не делали с папой, который называл Рождество «праздником потребительства» и относился ко всему праздничному сезону как к гигантскому трюку, который разыгрывают с нами капиталистические свиньи. Мама снова подарила нам дух Рождества. Мы завели новые традиции, к которым папа не имел никакого отношения. С годами многие из этих традиций ушли, но одна осталась, по крайней мере до прошлого года, – это тилденская карусель.
Парк Тилден – вечнозеленая жемчужина Беркли, которую можно увидеть издалека с холмов. Это огромная вселенная из секвой, ручьев, пешеходных тропок, беседок для пикников, озера, в котором можно купаться, детского поезда, маленькой фермы, где можно покормить животных, и, конечно, старинной карусели. В праздники она всегда выглядит волшебно: кругом гирлянды, из колонок льется рождественская музыка, на лужайках надувные аттракционы и лотки. Вокруг карусели стоят десятки украшенных рождественских елок, дети в пуховиках выстраиваются в очередь на встречу с Сантой, а люди вдоль забора потягивают горячий какао. В прошлом году я была здесь с Джой и мамой. Мы сидели на скамейке, наблюдая за кружащими вокруг раскрашенными пони, и болтали о планах на следующий год: Джой собиралась набрать предметов, чтобы поскорее перевестись, я – окончить школу и начать стажироваться, а мама – найти новую работу. Хотя кое-что из этого воплотилось, жизнь совсем не такая, какой я себе ее представляла. Кажется, неизменным в жизни является только тот факт, что ничто не остается неизменным.
Вот я сижу на той же скамейке, только рядом со мной Майкл. Я наобум спросила, не хочет ли он пойти на карусель вечером. И он согласился. Он заехал за мной на мамином минивэне с леопардовыми чехлами на сиденьях, от которых пахло псом. Я впервые ехала с ним за рулем и снова заглянула в его жизнь. Я разглядывала салон машины в поисках улик, чего-то, что мог оставить Джошуа, однако, судя по блестящей фигурке «Брэнди» на зеркале и множеству пустых банок от розового лимонада на полу, здесь не могло быть никаких следов его пребывания.
«Его маму зовут Брэнди, – я представляю, как вечером запишу это в дневник. – Она любит леопардовый принт и газировку».
Сама мысль об этом мне ненавистна. Я заставляю себя сосредоточиться, быть здесь и сейчас. Мы сидим бок о бок на скамейке, воздух прохладен, рядом светится и поет рождественская инсталляция. Майкл жует крендель, напевает You’re a Mean One, Mr. Grinch и понятия не имеет о моем мерзком любопытстве.
– Поверить не могу, что ты здесь никогда не бывал, – говорю я.
– Правда? Я выгляжу как фанат каруселей?
– Ну вообще-то да.
Он берет лицо в ладони:
– Это из-за моего лошадиного лица?
Я смеюсь:
– Но разве ты не прожил здесь, типа, всю жизнь? Мама что, никогда не водила тебя сюда?
– Моя мама в целом не делала многого из того, что должна делать мать, – говорит он. – И водить нас на карусели – лишь еще один пункт в ужасно длинном и унылом списке.
– Извини.
– Никогда не извиняйся передо мной. – Когда на лице Майкла нет улыбки, то невольно замечаешь в нем две вещи: синеву в глубине его глаз и морщинки вокруг рта от всегдашней ухмылки.
– Ладно. Я не хотела тебя обидеть.
– Я не обиделся, просто мне невыносима мысль, что ты можешь меня жалеть.
Прежде чем я успеваю ответить, он встает и выбрасывает обертку от кренделя в урну.
– Ну что, прокатимся? – спрашивает он, махнув в сторону карусели, улыбка снова на его лице.
– Непременно, – говорю я.
