Я смотрю на список. Меня подташнивает, и я ненавижу себя. Почему? Потому что Майкл мне нравится. Теперь, расписав случайные фрагменты его личности, я только еще сильнее убеждаюсь, что он
Когда я захожу поздороваться с Джой, она будто пьяная или типа того. Я уверена, что она не пьяна. Я смотрю на таблетки на ее подоконнике – оранжевые, высокомерные, прописанные. «Нам разрешено быть здесь, – будто говорят они. – Нас пригласил врач».
– Никогда не доверяй мужику, который слишком обожает мать, – говорит она, указывая на экран компьютера, где Норман Бейтс в парике качается на кресле-качалке.
– Неужели в этом реально виновата его мать? – спрашиваю я.
– Во всем всегда виновата мать.
– М‐м-м…
– Например, пошли бы мы в тот день в «Гламур», если бы не мама? – спрашивает Джой, садясь и убирая челку с лица. Она наконец смотрит прямо на меня. – Ты вообще думала об этом? Матери – они же должны
Прямо сейчас мама на конференции, посвященной запрету штурмового оружия. Я напоминаю об этом Джой. Она фактически работает на второй работе, чтобы защитить нас.
После моих слов воцаряется тишина, и я вспоминаю об угрозах, которые присылают маме на почту. Что, если, пытаясь защитить нас, она навлекает опасность на себя? Но я отбрасываю эту мысль. Потому что жить в страхе перед крошечными человечками в телефоне – все равно что жить в страхе перед микробами. Они, конечно же, реальны, но
Майкл пишет мне: «Было очень весело! Буду рад повторить!»
«Он перебарщивает с восклицательными знаками», – добавляю я в свой новый старый дневник.
«Определенно!» – отвечаю я, не без доли ненависти к себе.
Каждый год, около двух часов после того, как покупной тыквенный пирог на День благодарения съеден, мы достаем трехфутовую ядрено-розовую елку, включаем гирлянду, и вуаля – наступает предрождественская пора. Сколько себя помню, мы все очень любили Рождество. У мамы есть все старые рождественские пластинки Элвиса, которые крутились по кругу, а еще мы делали ужасные пряничные домики и надевали эти чудовищные рождественские свитера. Мы так долго делали это в шутку, что это перестало быть иронией. Даже Джой присоединялась, хотя свитер не надевала. У нее собственный рождественский альбом Judas Priest.
В нашей семье есть свои традиции. Например, каждый год мы катались на карусели в парке Тилден – старинной карусели, приютившейся среди секвой на холме, украшенной надувными Сантами и десятками наряженных елок. Но в этом году мама занята по вечерам, а Джой не выходит из дома. Мама до сих пор не замечает, что Джой не покидает дом, а сестра у меня на глазах врет ей, словно дерзит мне.
– Как работа сегодня? – спрашивает мама.
– О, скукотища, – отвечает Джой. – Ничего не продала. – Она смотрит на меня, пока я жую.
Я ничего не говорю. Но я сгораю от негодования.
