Мы едим блинчики, обмениваемся подарками и смотрим рождественский фильм. Но я все время выпадаю. Я думаю о том, что Джой уже несколько месяцев не выходит из дома, а маме это даже не кажется проблемой или она вовсе не замечает. Я думаю о том, что мама теперь больше чем просто моя мама: она – человек, на которого другие, даже друзья детства, равняются и у которого хотят взять интервью, человек, который получает по почте смертельные угрозы от незнакомцев. Я думаю о мире – большом и широком, о семьях, потерявших своих близких. Приходит Лекс, и они с Джой хихикают и целуются в ее спальне. Мама открывает ноутбук и закрывает дверь, а я сижу разодетая и пялюсь на маленькую розовую елку. Все эти годы, прожитые в этом доме, все Рождества только для нас троих. Может, в этом году это в последний раз. Самая мрачная и при этом самая яркая мысль звенит в моей голове, как колокол: «Надеюсь. Надеюсь, что так и есть».
Двадцать шестого декабря наш семейный автомобиль глохнет на парковке в центре Окленда. Мы с мамой только встретились после работы, чтобы вместе поехать домой. Я сижу на пассажирском, а мама снова и снова пытается завести двигатель. Пять минут мучительного скрежетания, в течение которых мама периодически уговаривает машину, одновременно осыпая ее руганью: «Ну давай-давай, глупый кусок дерьма, я знаю, что ты можешь», – а затем я похлопываю ее по руке и спрашиваю, задумывалась ли она когда-нибудь, что эта машина проехала уже двести тысяч миль и, возможно, отжила свое.
– Хватит, Бетти, мне надоел твой постоянный негатив! – кричит она.
В замкнутом пространстве, в тихом маленьком кубике автомобильного салона ее крик ударяет по ушам. Кончики пальцев покалывает.
– Господи, чего ты на меня-то орешь? И что значит «постоянный негатив»?
– Да ты же постоянно дуешься и молчишь. Даже вчера – мы должны были вместе провести праздник, а ты на полдня изолировалась в своей комнате.
– О чем ты вообще? – спрашиваю я, жар заливает мои щеки. – Я рассматривала книгу с винтажными обложками Vogue, которую ты мне подарила.
– Да ты ко всему относишься мрачно и депрессивно. От тебя так и исходит негатив. Машина
– Прекрасно! – говорю я, всплескивая руками. – Значит, машина в полном порядке.
– Ей просто нужно время. – Мама вставляет ключ и снова пытается его повернуть, но двигатель издает лишь печальный щелкающий звук. Мама закрывает глаза и откидывается на спинку. Она превращается в манекен. Мама кажется спокойной, но это иллюзия: если мама затихает, погружается в себя и выглядит так, будто постигла дзен, это значит, она так зла, что пытается сдержать себя от взрыва.
– Мам, – говорю я. – Мы можем поехать домой на метро. Это не такое большое дело.
– Это уже слишком, – бормочет она. – Я не могу позволить себе еще и это. – Она качает головой. Ее подводка размазалась на одном глазу, но я помалкиваю. – Я сейчас свихнусь. Пожалуйста, дай мне минутку.
Мы сидим в гробовой тишине, мама закрыла глаза, руки на бесполезном руле, а вокруг нас снуют люди в модных костюмах, открывают свои машины и выезжают с парковки. Я достаю телефон. В новостях очередная стрельба в школе. Иногда мне хочется выкинуть свой мобильник в окно, как будто именно в нем скрывается вся опасность и ярость мира.
«Как твой день?» – пишет Майкл.
«Сижу на парковке с мамой, которая сходит с ума, потому что ее машина сломалась. Весело провожу время!»
«Дерьмо. А где?»
«Парковка на углу Франклина и 14-й».
«Я вас подвезу. Я как раз вышел с работы и суперблизко».
«Не надо!!!»
«Поздно, я уже в пути».
«Майкл, серьезно, остановись».
Он не отвечает.
«МАЙКЛ!!»
Ничего.
Я издаю стон. Мама открывает глаза и смотрит на меня.
– Что?
– Мой друг подвезет нас до дома, – говорю я.
– Что за друг?
– Его зовут Майкл.
– Даже не знала, что у тебя есть друг по имени Майкл. Как мило с его стороны.
Мне плохо. Я не хочу, чтобы мама с ним встречалась, – это же просто чертов кошмар. Она не сможет промолчать про стрельбу в «Гламуре» и оружии. Они обязательно обо всем догадаются.
«Майкл, правда, мы можем поехать на метро. Я не хочу, чтобы ты зря ехал сюда».
Тишина.
– Мне сегодня сделали выговор на работе, – говорит мама.
Я откладываю телефон.
– Это второе предупреждение, – продолжает она. – После третьего меня уволят.
– За что?
– За то, что беру слишком много отгулов. На прошлой неделе я взяла отгул для интервью, за неделю до этого – для митинга в Сан-Франциско, а еще до этого я участвовала в мероприятии МЗБО. Сегодня мне пришлось отлучиться для разговора с полицией Беркли, и, думаю, это стало последней каплей.
– Зачем ты говорила с полицией Беркли?
