Эхо наших жизней полностью

Воцаряется тишина. Кажется, Дурик и доставщик пиццы давно ушли. Я поднимаю глаза на веранду, но стеклянный столик Антонио пуст. Я слышу смех и звуки фильма внутри дома. Я сижу между Зои, дрожащей в своей шубке и капающей водой, и Адрианом, наши ноги в воде.

– Это ты ничего не говоришь, – подает голос Зои. – Я думала, что ты совсем упилась.

– Пыталась, – говорю я.

Деревья не в фокусе. Слова словно застыли у меня во рту.

– Не хочу это слушать, – говорю я. – Вы оба неправы, и вы оба правы. Зои, моя мама не героиня, в этом весь смысл ее деятельности, вернее, крестового похода. – Я рыгаю. Я должна извиниться, но не делаю этого. – Адриан, что, черт возьми, с вами не так? Какие еще ложные флаги? Я была в том сраном магазине, и внутри были мои мама и сестра!

– Мы не имели в виду, что это был ложный флаг!

– Тот факт, что вы вообще говорите нечто подобное, это… это шок для меня. Это ужасно тупо, Адриан. И звучите вы тупо. Вот такие разговоры – об увековечивании – и приводят к тому, что люди не верят в реальность. А если мы не сможем договориться о том, что такое реальность, цивилизация рухнет.

– Боже, Бетти, ты совсем напилась, да? – спрашивает Зои.

– Она точно пьяна, – соглашаются Адриан. – Мы видели ее пьяной только единожды – и она была такой же.

– Вот-вот, – кивает Зои. – Вся такая логичная и аргументированная.

Они говорят обо мне так, будто меня здесь нет. Я встаю под навесными фонарями и шумящим от ветра дубом и иду так прямо, как только могу. Я прохожу через открытую стеклянную дверь, мимо людей, которые смотрят мультфильмы и едят тесто для печенья. Я пьяна, и тело завладело контролем над разумом. Я спускаюсь по лестнице в теплый подвал, заставленный коробками с вещами и удобной не подходящей друг к другу мебелью. Антонио здесь, на диване, спит в обнимку с огромным псом под афганским пальто. Я снимаю его очки и кладу на стол. Забираюсь на другую сторону дивана, сворачиваюсь калачиком рядом с ним и собакой и пытаюсь не блевануть, пока мир кружится.

В детстве я плакала каждое новогоднее утро. Праздничное веселье стихало, небо серебрилось, мама снова запихивала маленькую розовую елку и рождественские чулки в шкаф. В первую неделю января в воздухе витала скорбь – коричневые, иссохшие, голые елки, будто трупы, появлялись на обочинах, мусорные баки были переполнены лентами и скомканными обертками. Холод щекотал мне щеки по утрам по дороге в школу, а солнце хитро пряталось в облаках.

Наша начальная школа представляла собой двухэтажное здание, украшенное красочными граффити, а вокруг него был съедобный сад. По утрам мы с Джой ходили в школу вместе. Помню, однажды мы шаркали вдоль ограды с внешней стороны. Там, внутри, наши одноклассники играли на асфальте; стучали баскетбольные мячи и скакалки, вдалеке слышались свист, смех и крики. Мы остановились, глядя сквозь ограду. Тогда Джой была уже на дюйм выше меня, волосы заплетены в две аккуратные косички. Она еще не любила черное и обожала радугу. Она носила с собой йо-йо и показывала с ним трюки.

– Хотела бы я, чтобы школы не было, – сказала я.

– А что бы ты тогда делала?

– Сидела бы дома весь день. Шила. – Мне тогда только подарили первый швейный набор, и я научилась шить вручную. Сначала я шила юбки – они были уродливые, но я все равно носила их в школу.

– Дома стало бы ужасно скучно, если ты бы все время там торчала, – сказала она.

– Нет, неправда.

– Ты бы никогда не видела своих друзей.

– Но я бы видела тебя и маму. Я бы не была одна.

– Ты ведешь себя так каждый год. Кажется, у тебя фобия. – Она улыбнулась и поправила очки на моем лице. – Здесь в январе холоднее всего в году. Но знаешь ли ты, что в южном полушарии сейчас самое жаркое время года? Где-то там люди потеют, и им так душно, что у них мозги кипят. Мне больше нравится холод, чем жара.

– Это там, где папа? – спросила я.

За год или около того после отъезда папы он прислал всего несколько открыток из разных мест. Сначала он отправился в Южную Америку, потом снова поехал на север, а затем в какой-то момент совершил тот самый трансатлантический перелет, который стал для него последним. Самое странное в отъезде папы было то, что мы почти не скучали по нему. Я больше беспокоилась о психическом состоянии мамы, чем о том, что могу его больше никогда не увидеть. Он много работал и часто огрызался на нас, а свободное время проводил, занимаясь йогой, медитацией и очищением чакр. Духовно он покинул нас на несколько лет раньше, чем физически.

– Кто знает? – ответила Джой.

Мне нравилось представлять, что мой отец где-то в жарком, ужасно жарком месте, что он потеет и стонет под солнцем и мучается жаждой. А мы с Джой здесь, в наших одинаковых уютных джинсовых куртках с меховой подкладкой.

Она взяла меня за руку и повела ко школьному входу.

– Когда-нибудь, когда мы вырастем, то отправимся в южное полушарие в январе, и ты будешь намного счастливее, – сказала она.

– Мы будем купаться на пляже.

– И устроим пикник под кокосовой пальмой.

– Поплаваем с аквалангом.