– Он вломился в квартиру, вероятно, с целью ограбления. Судя по всему, он ничего не взял. Ваша сестра его спугнула, и он сбежал.
– Сбежал? Вы его не поймали?!
– Пока нет. Мы ищем. Ваша сестра сказала, что у вас установлена система видеонаблюдения, так что мы просмотрим записи с нее, как только получим пароль. Вы знаете пароль и логин?
– Моя мама знает. Она в Вашингтоне, – говорю я. – Кем был тот злоумышленник?
– Мы пока не уверены. Полицейские ведут расследование.
– Я должна увидеть сестру, – говорю я.
Я встаю и иду в комнату Джой. Она сидит на кровати с другим полицейским. Она плачет и, возможно, пьяна. Я уже ничего не знаю.
– Бетти, – говорит она, – какой-то ублюдок вломился к нам домой.
– Знаю, – говорю я, подхожу и обнимаю ее. – Ты его разглядела?
– Нет, я услышала его, выскочила и завизжала, а он выпрыгнул обратно в окно. Было темно. Я ничего не разглядела.
Меня трясет. Я обнимаю сестру, которая тоже дрожит. Я проклинаю маму. Во всем виновата мама – громкая, назойливая, самоуверенная, она сделала нас всех мишенями, а потом посмела бросить здесь совсем одних, переехать в Вашингтон, чтобы быть там такой же громкой, назойливой и самоуверенной. Наверное, мне стоило испытывать какие-то другие чувства, но я злюсь.
Я рассказываю полицейским об Альберте Смите, и они тщательно записывают информацию, а также контакты моей мамы, чтобы получить доступ к видеозаписям. Джой онемевает, услышав эту информацию. Она ничего не говорит, только открывает свой оранжевый пузырек и глотает таблетку. Когда полицейские уходят, Джой без конца повторяет, что этот человек вернется.
– Он выследил нас, – говорит она. – В нашем собственном доме. Вот к чему привели эта сраная сигнализация и умный звонок. Безопасности нет. Нигде нет спасения. Что, если он вернется? Снова влезет в окно?
– Я не допущу этого, – говорю я ей. – Джой, я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.
Наш домовладелец поднимается наверх и прибивает доски крест-накрест к разбитому окну, не переставая ворчать под нос. Джой принимает еще одну таблетку и отрубается. А я до омерзения бодра. Я беру с кухни большой нож и кладу под кровать. Не знаю, как смогу заснуть. Я так зла, так зла. Я звоню маме и оставляю дюжину голосовых сообщений, зная, что она возвращается сегодня вечером и, скорее всего, уже в самолете. Я подумываю позвонить Майклу, но это совершенно неуместно по сотне причин, первая из которых, что сейчас почти два ночи.
Но если здесь почти два часа, то в Испании уже почти одиннадцать.
Хотя я редко туда звоню, номер «Дома Намасте» в моем телефоне сразу за «Джой». Позвонить в «Дом Намасте» и сразу попасть на моего папу – это примерно то же самое, что выиграть в лотерею. Я дозваниваюсь до Секвойи, старой доброй Секвойи, прошу позвать «сеньора Паса» (в «Доме Намасте» его называют по-испански «Отец Мир», что заставляет меня морщиться всякий раз, когда приходится произносить это вслух) и говорю ей, что это срочное семейное дело. Каким-то чудом Секвойя понимает меня и просит подождать, а потом я долго слушаю музыку, звон водопадов и ветряных колокольчиков, и это так расслабляет, что я сажусь на пол в комнате и чуть не засыпаю. Но потом я вскакиваю, чтобы проснуться, и разглядываю каждый постер с винтажной моделью на стене, кричащий цветом, на идеально ровном расстоянии друг от друга. Почему? Почему они вообще когда-то для меня что-то значили? Сейчас они лишь окна в небоскребе, заполненном куклами. Музыка в трубке все звучит, а мое сердце замирает, и я понимаю, что папа не появится, что он снова меня подвел. Я начинаю рыдать. Я разрываю на части каждую страницу журналов со звуком рвущихся бинтов на ранах, пока на полу не остается небольшая гора из обрывков, с глянца на меня смотрят лица, великолепные и бессмысленные.
– Лиззи? – Я слышу голос папы и зажимаю рот рукой от неверия. – Лиззи? Какое срочное семейное дело?
– Папочка, – говорю я, делая глубокий вдох. – Папочка, ты взял трубку.
– Конечно взял. Что случилось?
– Кто-то вломился в наш дом, – говорю я. – Копы были здесь, все это так страшно.
– Но кто это был? Вы в порядке?
– Я в порядке, Джой тоже. Я не знаю, кто это был, и мы ждем итогов полицейского расследования, но мне так страшно. Я положила нож под кровать.
Я слышу, как он втягивает воздух и выпускает его.
– Пожалуйста, не делай ничего неразумного. Ты знаешь, что ножи, ружья – все это скорее навредит тебе самой. Негативная энергия притягивает лишь негатив.
– Я не знаю, что делать! – почти кричу я.
– Что ж, – говорит он в растерянности. – А что твоя мать? Где она?
– Она в Вашингтоне, пап. Она нас покидает. У нее эта ее новая работа, она теперь знаменитая активистка с великой целью, и она нас
– Это все… я впервые об этом слышу. Я испытываю сейчас очень сильные вибрации.
