Эхо наших жизней полностью

– Ага, я тоже, – говорю я. – Мои вибрации сейчас очень сильны, учитывая, что мне угрожает какой-то сумасшедший из интернета, наше окно разбил чувак, которого до сих пор не поймали, чья кровь забрызгала пол в нашей гостиной, а моя сестра переживает медленный нервный срыв в соседней комнате, мама собирается бросить нас, чтобы переехать в Вашингтон и пожертвовать собой ради отмены Второй поправки, а у меня нет оплачиваемой работы и я живу в самом дорогом районе страны. О, у меня очень сильные вибрации, папа.

– Все это звучит очень агрессивно, – говорит он. – Ты пробовала медитировать?

– Агх. – Я плюхаюсь на кровать. Я ожидала услышать от папы чепуху, но это уже выходит за все рамки.

– Хотел бы я тебе помочь, – говорит он.

– Ты можешь. – Я закрываю глаза, потому что они слезятся. – Ты можешь, папа. Просто сядь на самолет, прилети сюда и помоги нам. Джой разваливается. Ты можешь приехать и помочь ей – знаешь, как много для нее это будет значить? Если бы ты вошел в нашу дверь, удивив ее словами, что пересек океан ради нее? Знаешь, как много это бы значило для меня?

– Я знаю, – говорит он ужасно тихо.

– Мама всегда была рядом, – продолжаю я. – Каждый день. Она пожертвовала всем, чтобы быть с нами. Она делала все это так охотно, будто ей самой только это и надо. А что насчет тебя? Что ты сделал? Когда ты вообще был рядом? Черт возьми, да ты хоть раз позвонил мне в день рождения или отправил подарок, который был бы интересен хоть одной из нас? Твоя тату – ложь, ты никогда не был рядом, даже в каких-то банальных ситуациях. Вот, давай. Накачайся наркотой, мне все равно; найди себе животное эмоциональной поддержки; помолись Будде; очисти чакру; но найди уже способ сесть на самолет и прилететь нам на помощь.

Моя мольба приземляется в тишине между нами. В этой неподвижной, безмолвной части разговора я вспоминаю, что сейчас между нами не только океан, но и само пространство. Я представляю, как наши слова рикошетят от одиноких серебристых поверхностей лун и мраморного пламени планет. В этой тишине я осознаю, как далеко мы друг от друга и как маловероятна встреча, которой я так жажду, что чувствую ее привкус на языке.

– Мне бы очень этого хотелось, – говорит он.

В его тихом, сдавленном голосе я слышу страх и тревогу. Это не та часть его личности, которую можно увидеть поверхностным взглядом. Это привилегия и в то же время разочарование.

– Спасибо, что ответил на мой звонок, – говорю я. – Хорошего тебе дня под испанским солнцем.

– Лиззи, – говорит он.

– Пожалуйста, зови меня Бетти, – отрезаю я. – Так меня зовут.

Я кладу трубку и прижимаю телефон к сердцу, которое тяжело колотится. Я закрываю глаза и удивляюсь, что слез нет. Джой рыдает за стеной. Когда я встаю и стучусь к ней, она говорит, чтобы я шла спать, что с ней все нормально. Что с ней все будет хорошо. Она постоянно повторяет это «хорошо», и я вспоминаю маму в те дни, когда ей было хуже всего. У Джой все совсем не хорошо.

Я так волнуюсь за нее.

Я захожу в интернет и листаю новости: на побережье Калифорнии выбросился на берег кит; на острове в Юго-Восточной Азии произошло землетрясение; очередной мужчина убил свою девушку; очередная стрельба, на этот раз на спортивном матче. На страничке Зои ссылка на конкурс эссе для молодых писателей, который проводится на местном книжном фестивале, где работает ее мама. Срок сдачи – завтра. Тема – «Ответственность». Это может быть что угодно. Но я вижу это слово и будто прозреваю: слова, идеи переплетаются друг с другом, обретая смысл. И, словно в те моменты, когда я точно знаю, что ответить в разговоре или как правильно продать вычурное платье, сейчас я точно понимаю, как выглядит ответственность и как ее описать. И поэтому, дорогой читатель, я описываю ее.

Моя мать возвращается домой в кризисном режиме. Она звонит мне из аэропорта и говорит, что приедут стекольщики починить окно и что она просмотрела запись с камеры и передала ее в полицию. Она сказала, что это был молодой человек, которого полицейские узнали по другим взломам в этом районе, и, похоже, он не имеет отношения к угрозам, которые она получала. Но мама заверила меня, что все еще планирует получить судебный запрет для Альберта Смита, как только ее частный детектив сможет его разыскать. Она также заплатила онлайн-сервису, чтобы тот подтер ее данные из публичных источников.

– Мне очень-очень жаль, – повторяет она, стоя в дверях моей комнаты с чемоданом.

– Я рада, что это была случайность и нас не выследили. – Я все еще лежу в постели, мои глаза закрыты, потому что солнце только-только взошло. – Спасибо, что рассказала.

Она уходит распаковываться, а я с полузакрытыми глазами смотрю уведомления на телефоне. Конкурс эссе благодарит меня за участие. Это что, правда? Неужели я правда сделала это прошлой ночью – написала целое эссе с нуля и дерзко отправила его на конкурс? Я даже не хочу перечитывать то, что написала. Я уверена, что это чудовищно. Стыд с примесью тревоги охватывает меня, но я вытесняю его из головы.