Эхо наших жизней полностью

Джой лежит в кровати весь день. Я прихожу, предлагаю приготовить ей поесть, посмотреть что-то вместе, сделать маски для лица.

– Нет, спасибо, – отвечает она.

Мне было бы гораздо легче, если бы она сказала мне отвалить. Подобная вежливость не в характере Джой. Она как будто сломалась прошлой ночью.

От Майкла ни строчки. Ни сегодня, ни на следующий день, ни всю следующую неделю. Сначала я хотела ему написать, но затем дни проходили один за другим, и казалось, что пропасть увеличивается. Чем больше я думала о нашем разговоре (хотя «думала» слишком слабое слово, скорее – «без конца прокручивала в голове»), тем больше приходила к выводу, что у меня глубокие, настоящие чувства к Майклу, а это опасно, потому что наша симпатия друг к другу возникла по неправильным причинам, а наша дружба – пылающий костер из покрышек. Спустя неделю без его сообщений я достаю дневник и выбрасываю в мусорку.

Джой совсем не в порядке. Я и раньше считала, что Джой не в порядке, но теперь, когда я вижу эту ее новую стадию, становится очевидно, насколько лучше ей было раньше. Она уже неделю не переодевается в халат и не расчесывается. Она заказала и установила решетки на свои окна. Она сделала это сама, с помощью электродрели, что купила в интернете. А еще установила себе задвижку. Мать злится.

– Это не наш дом! – говорит она. – Мы не можем устанавливать подобное.

– Плевать я хотела, кто что подумает, мам, – говорит Джой из-за двери. – Пусть весь мир катится к черту. И ты в том числе.

Мама стоит в коридоре, ее лицо спокойно, глаза закрыты. Уголок глаза начинает подергиваться. Она борется со слезами. Я беру ее за локоть, веду в ее спальню, и мы садимся на кровать.

– Я не знаю, что делать, – говорит мама. – Я не знаю, что с ней делать. Я записала ее к врачу, чтобы скорректировать лекарства, а она не хочет идти. Я записала ее к психологу, чтобы выяснить, на какие курсы ей записаться, а она так и не пришла. Я нашла ей список вакансий, на которые можно устроиться, и ни-че-го.

– Она не может выходить из дома.

– Она не хочет выходить из дома. Есть разница.

– Я думаю, она правда не может, мам.

– Понятия не имею, что делать, – говорит мама, качая головой. Краем глаза я вижу нас в ее напольном зеркале. Она все еще в своем рабочем костюме, я в своем. Две женщины в пиджаках и с наполовину распущенными волосами. – На этой неделе я согласилась на ту работу, но я не могу переехать в Вашингтон. Не могу. Как я могу?

– Джой может поехать с тобой.

– Не понимаю, как уговорить девушку, которая не может выйти из спальни, переехать за три тысячи миль.

Я не решалась говорить этого вслух, чтобы не сглазить, но все же говорю:

– Ну, в эту пятницу я собеседуюсь на должность копирайтера.

Она взволнованно подпрыгивает:

– В «Ретрофит»?

– Да.

– Бетс, это так здорово!

– Если я получу эту работу – а я совсем не уверена в этом, – я смогу арендовать эту квартиру или найти нам с Джой другое жилье.

Мама качает головой:

– Это несправедливо по отношению к тебе. Ты не должна тащить на себе сестру.

– По отношению к тебе это тоже несправедливо.

– Нет, но она мой ребенок.

– Она уже не ребенок.

– Но она не в состоянии позаботиться о себе.

– Она же не останется такой навечно, – настаиваю я. Я не уверена, кого пытаюсь убедить этими словами: маму или себя.

Мамины глаза начинают слезиться.

– Я не хочу оставлять вас двоих.

– Знаю. – Я обнимаю ее. – Но ты должна согласиться на эту работу. Ты ее хочешь и заслуживаешь, и когда-нибудь, надеюсь, я тоже буду относиться к чему-то с той же страстью, что и ты. Ты должна это сделать, чтобы я могла убедить себя, что когда-нибудь тоже смогу так поступить.

Мы долго обнимаем друг друга. Она отстраняется и вытирает глаза:

– Иногда я вспоминаю время, когда вы были маленькими; когда вы с Джой заплетали косички, носили в школу радужные ланчбоксы и притворялись феечками. Тогда я говорила себе: «Сейчас мне тяжело, потому что они такие маленькие и так зависят от меня, но скоро будет легче. Они вырастут, повзрослеют, и станет легче». Но теперь я хочу вернуться назад, встряхнуть себя и сказать: «Легче не становится, все еще тяжело, но по-другому». Сейчас я хотела бы снова провести один из тех дней – один из тех долгих дней наедине с двумя девочками, которым надо вытирать носы, завязывать шнурки, которые так сильно любят меня и верят, что со мной безопасно.

Я не знаю, что сказать, поэтому просто сжимаю ее руку.

– Я горжусь тобой, – говорит она мне. – Ты выросла таким спокойным добрым человеком. Ты так хорошо заботилась о своей сестре, пока я где-то витала. Я с нетерпением жду новостей о твоем пятничном собеседовании.

– Спасибо, мам, – говорю я.