Она работала в переплетной, когда он позвонил и пригласил ее поесть чили кон карне. Приглашение стало приятным сюрпризом, но больше всего Эшлин заинтриговал его намек на какое-то открытие. Итан также попросил ее захватить с собой «Сожалеющую Белль», чтобы они могли обменяться. Он захотел прочитать версию событий Хеми. Похоже, история влюбленных увлекла не только Эшлин.
Итан, одетый в джинсы и сильно поношенную толстовку «Нью-Ингленд Пэтриотс»[2], открыл дверь и, заметив ее взгляд, улыбнулся.
– Только не смейтесь над моей счастливой толстовкой. Ношу ее еще с университета.
Эшлин скептически приподняла брови.
– Уверены, что она счастливая? «Пэтриотс» не сказать чтобы зажигали последние несколько лет.
Улыбка превратилась в кривую ухмылку.
– Может, и нет, но вот увидите, однажды они найдут хорошего центрального филдера и тогда завоюют столько суперкубков, что их возненавидит вся страна. – Он распахнул дверь и жестом пригласил ее войти. – Проходите. На улице дикая холодрыга, как говаривал мой отец.
На кухне Эшлин сняла куртку и шарф. На плите что-то кипело в большой кастрюле, наполняя воздух ароматами говядины и специй.
– Вы голодны?
– Очень даже.
– Я тоже. У меня в другой комнате идет игра, я слежу за счетом. Вы увлекаетесь футболом?
– Знаю разницу между кросс-скрином и поп-аутом, если вы об этом.
– Я впечатлен. Кирстен терпеть не могла футбол. И находила мой умеренный интерес к спорту чрезвычайно раздражающим. Вашему бывшему повезло.
Эшлин не сказала бы такое про Дэниела, но решила оставить это соображение при себе.
– Вообще-то Дэниел не был спортивным фанатом. Просто в детстве я много читала о футболе, желая привлечь внимание отца.
– И как, получилось?
– Нет.
– Мой отец болел за «Пэтриотс», хотя тоже не был фанатом. Но футбол он любил. Больше всех ему нравились «Сокс». Когда я был маленьким, он возил меня в Фенуэй. Счастливые времена. А после того как ему поставили диагноз, и врачи сказали… – Он отвел взгляд. – Мы снова съездили туда. Я купил билеты, чтобы мы могли посмотреть игру вместе, пока у него еще оставались на это силы.
– Здорово, что у вас сохранились такие воспоминания.
– Ага. Прекрасные были дни. А ваш отец еще жив?
Эшлин опустила голову.
– Он умер, когда мне было шестнадцать. Вскоре после смерти мамы.
Итан печально покачал головой.
– Сочувствую. Потерять обоих родителей в таком юном возрасте… У вас есть другие родственники? Братья или сестры? Тети или дяди?
– Нет. Их мне заменили книги.
– Ясно. У меня то же самое.
Какое-то время они в тишине смотрели друг на друга через стойку, тягостное и неловкое молчание затянулось. Наконец Итан отвел взгляд и подошел к плите, чтобы помешать чили.
– Сейчас немного подогрею, и будем накладывать. Хотите пива или вина? Или лучше газировки?
– С удовольствием выпью пива, спасибо. Вам чем-нибудь помочь?
– Можете присмотреть за чили, чтобы не пригорело.
Эшлин сняла крышку с кастрюли, выпустив облако ароматного пара, и взяла деревянную ложку.
– Вы сами его сделали? Без всяких заготовок?
– Ага. Даже все овощи нарезал сам. Только фасоль взял консервированную. Я начал в десять, поэтому не успевал ее сварить.
– Пахнет вкусно. Я не ела чили с… – Она вдруг резко умолкла и выронила ложку.
Итан выглянул из-за дверцы холодильника.
– Что такое? Обожглись?
– Нет. Просто… – Эшлин сжала пальцы в кулак. – Все в порядке.
– Дайте посмотреть. – Итан шагнул к ней и потянулся к ее руке.
– Ничего страшного, правда. Это старый шрам, иногда болит. Словно колет иголками.
Он взял ее за руку и осторожно разогнул пальцы. Увидев ее ладонь, нахмурился.
– Выглядит серьезно. Откуда он у вас?
Эшлин поежилась под его взглядом. Рассказывать не хотелось: ни о шраме, ни о том дне, после которого он остался. Воспоминания были все еще слишком болезненными.
Уйдя от Дэниела, она несколько недель не отвечала на телефонные звонки, но потом поддалась на его уговоры встретиться. Он настаивал на совместном ужине, думая, что сумеет переубедить ее насчет развода, а для Эшлин главной целью встречи было обсудить, кому достанется диван и как им поделить диски с музыкой. Все прошло не очень хорошо, и в итоге она ушла.
Не успела она перейти дорогу к своему магазину, как Дэниел ее окликнул. Он стоял на противоположной стороне улицы, и по выражению его лица было отчетливо видно, что просто так он ее не отпустит. Время словно замедлилось, когда он сделал шаг на проезжую часть. С тошнотворным визгом попытался затормозить белый фургон, затем – резкий стук, и тело Дэниела, ударившись о капот, подлетело и приземлилось на тротуаре. Воздух вдруг наполнился разбитым стеклом, блестящие осколки посыпались на дорогу.
Пореза Эшлин почти не заметила, она будто онемела при виде того, как под головой Дэниела, беспомощно раскинувшего руки и ноги, растекается лужица крови. Согласно отчету коронера, умер мгновенно. Слава богу хотя бы за это, но Эшлин еще долго просыпалась в холодном поту от звука разбивающегося стекла вперемешку с последними словами Дэниела, обращенными к ней. Об этом она никогда никому не говорила. Даже своему психотерапевту.
