Тон задает в фильме Кира Муратова, — она увлечена образом Свиридовой, захвачена возможностью ее сыграть. И вот, изо всех сил, стараясь сделать из руководящей дамы не какое-нибудь суконное начальство, она тщательно лепит интересную, обаятельную женщину, которая — «не как все». Муратова играет ее простой, но кокетливой, официальной, но демократичной. Муратова в этой роли так естественна, что невольно вспоминается К. С. Станиславский, — когда он и Книппер-Чехова попробовали играть в реальной, не декоративной среде. Их попытка потерпела крах, как терпели крах попытки некоторых театральных режиссеров выводить иной раз на сцену живых лошадей, коров, собак, — режиссеры жаждали наибольшего приближения к жизни. Получалось всегда наоборот: зрителями все это воспринималось странным, ненатуральным, нарочитым и даже досадным. Объясняется подобный отрицательный эффект, на наш взгляд, необходимостью условности, не отмененной ни в одном из искусств.[7] Менялась мера, менялось направление условности, но сама условность в искусстве существовала всегда, со времен древнейших наскальных рисунков, сколько помнит себя человечество. Это — одно из важнейших отличий искусства от жизни. Естественность Муратовой была настолько «чересчур», что могла быть принятой за единоборство с условностью. Такая попытка в очередной раз была бесполезной. После «Коротких встреч» Муратова никогда не будет сниматься ни в своих, ни в чужих фильмах.
В связи с замыслом партнерши-постановщика — «совсем как в жизни!» — как должен был играть Высоцкий? Во всяком случае он, по природе своей абсолютно чуждый этой манере, пошел на предложенный опыт, возможно его даже заинтересовавший лишь опыта ради. Текст сценария, который сама К. Муратова и написала (совместно с Л. Жуховицким) не мог не благоприятствовать упомянутому киноопыту и первые же диалоги Максима со Свиридовой это подтверждают. Слова «Я тебя люблю» без всякой паузы соединяются с фразой: «раки сварились, и я тебя люблю». Свиридова, например, размышляет вслух: «…вот я вижу твои глаза, твои губы» — Максим шутливо продолжает фразу: «уши, волосы и нос. Раки сварились, давай целоваться и прочее…».
В фильме звучат бесконечные диалоги в искомой «жизненной манере», — на самом деле, по зрительскому ощущению, — деланные и скучные. Скучна даже сцена ухода Максима («навсегда»), начисто лишенная драматизма разлуки («Ну, я пошел»), отчего и возвращение его не видится ни оправданным, ни целеустремленным, ни даже просто реальным. Высоцкий произносит все это на полутонах, нарочито медленно растягивая слоги, лениво, как бы нехотя, ибо он не любил таких «игр в правду». Его равнодушный герой «как в жизни» иронизирует, актер пародирует свою же роль, эту навязанную ему манеру. Вот он — беспрерывно — наигрывает что-то на гитаре, и так как свою игру он — тоже беспрерывно — перебивает ничего не значащими фразами, то ни гитары, ни песен, ни Высоцкого — нет, есть лишь какое-то надоедливое треньканье, до которого ни на сцене, ни на эстраде, ни в жизни актер никогда не опускался. Пародия! Тексты песен (для этого фильма Высоцкий снова сам писал песни) — шуточно-легковесные, в соответствии с общей тенденцией его роли:
Или:
Четко уловив для себя главную задачу актера Высоцкого, ее развивает поэт Высоцкий…
Пародировал Высоцкий и скучающую манеру героя, и потуги признания в любви и даже попытки приласкаться к своему «предмету». В начале фильма, правда, играть так, полностью дошучивая, было невозможно. Это исключала сама чета, только что влюбившаяся друг в друга, пребывающая в дыму эйфории. Впрочем, и тогда влюбленности не чувствовалось со стороны героя Высоцкого. Потому, вероятно, и снимал умный оператор Карюк Муратову в фас, а Высоцкого — со спины. А вот и пародийный пример: Максим лежит на кушетке, Свиридова нежно поглаживает его волосы, сидя у изголовья, а он — шутовски — закрывает глаза: Высоцкий знает свой инструментарий актера, знает, что в его глазах слишком многое читается. А притвориться через силу? Не всегда получается! И не всегда хочется. Высоцкий пародирует и героиню Муратовой — он с усмешкой, отнюдь не добродушной, повторяет ее жесты…
