…Вот к нему в редакцию приходит Бетси Говард. Они еще не женаты, но она та женщина, ради которой он оставит Кэтрин. Татьяна Васильева обольстительна, очень нарядна. Нарядна даже кожа на ее лице. Белая, с легким румянцем, она сверкает, словно некая круглая, большая драгоценность. Бетси извивается, капризно, нарочито растягивает слова и требует от него развода для Кэтрин и поцелуя для себя. Снуют люди. Это двое становятся рядом.
— Рядом, — говорит Ганевская, — но он стоит на возвышении: Васильева слишком высока ростом, чтобы Высоцкий смог стать с ней рядом, не применив никаких ухищрений. Я сделала ему котурны, чтобы он гляделся много выше. Но он ими не воспользовался. Что он чувствовал, глядя на эти котурны, я не знаю. Он никак не отреагировал, просто пренебрег. Интересно было вот что: роскошная, очень молодая женщина — и рядом мужчина, не блещущий ни юностью, ни здоровьем, ни красотой в общепринятом понимании. Если отвлечься от того, что он — Высоцкий, то взгляду не на чем задержаться. Но, тем не менее, чем дольше смотришь, тем больше ощущаешь, что он-то может ее и не любить, а она — не может к нему не тянуться. Сплошное шаманство — Высоцкий! Родился человек с избыточным темпераментом и все к себе притягивает, — и вещи, и зрителей, и стихи, и женщин: такая вот штука!
Сцена «перетягивания» Бетси на свою сторону Четвертого, — очень естественная
Преодолевая все эти постыдные барьеры, бывший Радист все ниже и ниже падает в собственных глазах, — таким показывает его актер. Звеном в этой низкопробной цепочке была и история с деньгами, которыми Бетси хотела купить Кэтрин: он солгал, сказав, что Кэтрин взяла деньги. На самом деле он положил их в банк на свое имя с завещанием в пользу Кэтрин. Тут Радист поднимает голову: даже такой, очень сомнительный поступок, он теперь желал бы считать благородным. У Симонова в пьесе Радист взял из вклада деньги лишь тогда, когда проходил сбор средств на посылки заключенным в Испанию. Он внес деньги на это дело, а потом, заработав, вернул их в банк. Но Столпер решил не украшать Четвертого благородным поступком. И факт сочувствия испанским республиканцам из его биографии — исключил. Думается, — напрасно. Метания из стороны в сторону так или иначе не украсили бы Четвертого, а такого рода подспудная черта в характере подготовила бы почву для объяснения финального поступка Четвертого, сделав его более логичным, понятным.
Сцена разговора (крупного!) с братом Бетси Чарлзом Говардом продолжала развивать образ Радиста в заданном авторами направлении: он жаждет нового положения в газетно-журнальном мире, и для этого готов унижаться и перед Бетси, и перед Чарлзом Говардами. Говард (Ю. Соломин) — обвиняет и диктует, издевается и ставит условия, а Радист понемногу оправдывается за каждую свою «ошибку», даже предполагаемую, даже несовершенную. Но вот терпение вспыльчивого Четвертого лопнуло, и он бросает несколько решительных фраз своему проектируемому благодетелю: «Полегче на поворотах!», «Я этого не люблю!». И еще: «Но для начала ты сам понюхаешь этот пол!». И снова: «Я уже сказал — полегче на поворотах!». Однако, как всегда, он снова и снова сдает свои позиции человека с самолюбием, отступает перед призраком краха своей карьеры.
Дальнейшая жизнь Четвертого — море житейского благополучия, благоденствия и длинная цепь предательских поступков, которые он совершил. Статью в защиту Шрейбера, унтер-офицера из барака для военнопленных, предупредившего тогда всех о грозящем расстреле — он не написал, и его напрасно прождали в аэропорту с этой обещанной статьей. И, наоборот, — состряпал писанину об иностранном легионе, воевавшем с вьетнамцами, лицемерно и выспренно назвав легионеров «тиграми джунглей». Была и драма с Гвиччарди (А. Джигарханян), тоже сидевшим с ним в памятном лагере. Тот пришел к Четвертому, когда бывший Радист благоденствовал вместе с Бетси в Неаполе. Ему Четвертый обещал придти на демонстрацию, затеянную против военных баз США в Италии: к тому времени он, уже известный журналист, мог бы «без вранья» описать суть дела в своей газете, о чем Гвиччарди его и просил. В гостиничном номере вспыхнула сцена, очень похожая на все, что обычно происходило с Четвертым: буря, возмущение с его стороны, а затем — раскаяние.
