Хорхе Николасу исполнилось четыре, он был очень симпатичным. Во время путешествия он так тяжело болел, что Исабель начала беспокоиться за его жизнь.
– И торговец, и врач – люди с прекрасной репутацией, – добавила сестра. Постепенно обещания короля начинали сбываться. – И еще одна хорошая новость: наконец поймали Кандидо и доставили его сюда.
– Кандидо здесь? – вздрогнула Исабель.
– Мы писали вам в Пуэблу, но письмо вас не застало и вернулось. Да, мальчик обретался на городских окраинах, кое-как выживал на подачки пьянчуг из кабаков самого низкого пошиба… Его обучили петь местные сон и харабе[76]. Такие гадкие песни, уж так в них хулят короля и священников! Мальцу рот надо с мылом мыть после эдаких харабе!
– А где он жил все это время?
– Говорит, что спал на улице. Когда хотел есть, воровал фрукты, а днем прятался от патрулей. Так бы и дальше бедовал, но приболел, как все испанцы, сеньора, и хозяин пулькерии[77] отнес его к дверям больницы Амор-де-Диос. Там его вылечили и спихнули с рук сюда.
– Я хочу видеть его, – попросила Исабель.
– Он наказан.
– И сколько времени он уже наказан?
– Две недели.
– Но ведь ему только девять…
– Да, сеньора, но он непослушный, как чертенок… Капеллан запер его на месяц в комнате для провинившихся.
– На целый месяц?
– Да, за то, что сбежал, и за то, что богохульствовал.
Исабель сочла, что наказание чрезмерно, но сдержалась.
Сестра-хозяйка не позволила Исабель повидаться с Кандидо, так что ей пришлось идти на поклон к директору-капеллану, но он отказался менять свое решение. Казалось, этот человек получал удовольствие, кичась своей властью перед испанской воспитательницей и используя ребенка как повод. В конце концов, упорная настойчивость Исабель заставила его сдать позиции и уступить.
Кандидо был узником в одиночной келье-карцере, куда почти не проникал свет, а воздух пропитывали едкие пары покрывавшей стены негашеной извести. Еду ему приносили в камеру, а выпускали только справить нужду. От него остались лишь кожа да кости, щеки запали, а ноги походили на прутики.
– Это из-за проклятья Монтесумы, которое он подхватил, пока жил на улице, как крыса; у нас-то кормят хорошо, – сказала сестра в свое оправдание.
Все тело мальчика усеивали синяки и кровоподтеки. Он был неимоверно грязен; всклокоченные волосы свалялись в колтуны и ничем уже не напоминали былые ангельские кудри. Лишь яростный блеск синих глаз остался прежним. Исабель подошла, чтобы обнять его, но он отпрянул. Девушка поняла: ребенок чувствует, что его предали.
– Кандидо, я хочу, чтобы ты поехал со мной в Пуэблу, это город неподалеку, где мы будем жить. Бенито пойдет в школу… Ты хочешь учиться?
– Нет, не хочу.
– А что ты станешь делать?
– Ничего.
Исабель помолчала.
– Мне не верится, что ты не хочешь ничем заниматься. Ты же никогда не стоишь на месте.
Снова повисла пауза, которую прервал Кандидо:
– Я бы хотел делать то, что умею: петь.
– Отлично, мы устроим тебя в церковный хор.
– Нет, я хочу петь на окраинах, там больше подают.
Исабель не настаивала. Она знала, что от этого «господина нет» сейчас она согласия не добьется.
– А я пульке пробовал! – похвастался мальчик.
– И как, понравилось?
Кандидо пожал плечами. Неважно, понравилось или нет, главное – он сделал нечто запрещенное.
У Исабель сердце кровью обливалось, когда она оставляла его одного в карцере, но, чтобы вытащить его оттуда, требовалось время и непосредственное вмешательство Бальмиса. Мальчик с таким характером, как у Кандидо, способный проникнуть зайцем на корабль и выжить на улицах Мехико, определенно не заслуживал того, чтобы его заперли в камере, как преступника. Он не был ни вандалом, ни злостным хулиганом, как его описывала сестра-хозяйка; это был обычный ребенок, обозлившийся на весь мир за его несправедливость. Этот маленький бунтарь приветствовал капеллана словами «Чтоб вас черти драли!», зная, что за этим последует сильнейшая пощечина и продление наказания. Исабель не сомневалась, что он быстро сможет встать на путь истинный, если рядом найдется взрослый, который в него поверит. А она верила в него.