Дон Рикардо же сам себе удивлялся, что его тянет проводить с Исабель так много времени, и он наслаждался их общением. Пришлось признать, что Исабель заполнила пустоту в его жизни, которую не в силах был заполнить Бог: она дарила ему тепло, близкое и сладостное. Он уже не стремился проводить все вечера в библиотеке, погрузившись в чтение. Ему стало трудно сосредоточиться; мысли все время обращались к тому, как бы найти для Исабель и детей достойный дом, как с ее помощью улучшить план вакцинации в провинции, и, как ни стыдно признаться, каким образом ухитриться почаще встречаться с ней, не вызывая пересудов. Прелат грезил о детском пушке на ее руках, давал волю воображению, представляя светлую линию пробора и очертания груди… Порой ему казалось, будто он теряет рассудок, и тогда он возвращался к реальности: «Нет, это невозможно, я же епископ!» Но уже через несколько секунд ему приходило в голову, что Бенито и Кандидо должны научиться ездить верхом, чтобы они вместе могли совершать прогулки по полям. Может, и Исабель тоже стоит брать уроки конной езды, но скакать верхом она будет не как крестьянка, а как амазонка, спустив ноги с одного бока лошади. В действительности же он страдал от бремени одиночества на своем посту церковного иерарха, тосковал по семье, и – он не отваживался себе признаться – его притягивал к себе загадочный мир женщин, с которым он никогда близко не сталкивался.
Прошло несколько недель, но смятение душ не улеглось. Дон Рикардо разрывался между страстным желанием проводить время с Исабель и долгом священника, который, с одной стороны, призывал его даровать духовное утешение, а с другой – принуждал оборвать опасную связь. У него болело сердце. Прелат жил в постоянной борьбе, гоня от себя желание стать необходимым другому человеку и понимая, что этот другой человек необходим в первую очередь ему самому. Ему вспомнились те времена, когда, едва закончив семинарию и служа приходским священником в одной деревне в штате Сакатекас, он исповедовал молоденьких женщин: они доверяли ему свои более чем откровенные любовные фантазии, придумывали несуществующие постельные утехи со священниками, сознавались в прелюбодеянии, расписывали в подробностях радости плоти, – и все для того, чтобы соблазнить его. Но он всегда выслушивал их, сохраняя дистанцию, и не слишком-то им верил. Провалившиеся попытки обольстить молодого священника поставили под сомнение его мужественность в глазах местных дам, но его это нисколько не заботило. Он ощущал себя больше священником, чем мужчиной, и налагал на искусительниц все более тяжелые епитимьи в надежде отвадить их от подобной исповеди. С точки зрения церкви, женщины были неразумными существами, ведомыми страстями и на каждом шагу нарушавшими заповеди, что оправдывало их положение: они должны подчиняться мужчинам в силу своей хрупкости, беспомощности и нужды в постоянном контроле. Но Исабель представлялась совсем иной, независимой, она раз за разом доказывала свою несгибаемую волю и смелость. Она никак не могла быть орудием дьявола, как в открытую называли женщин служители церкви. Дону Рикардо она казалась орудием Бога.
Поэтому, находясь наедине с Исабель в больнице или возвращаясь из какой-нибудь деревушки, где они проводили вакцинацию, епископ задавал себе вопрос, достанет ли у него сил бороться с тем, что Бог дал ему при рождении, – со своим мужским началом. И этот вопрос обернулся следующим: что более важно, обет безбрачия или жажда чистой любви к этой женщине? Всю жизнь он сражался за то, чтобы сдерживать зов плоти, и считал, что полностью усмирил его. Но сейчас, когда он слышал переливы смеха женщины, годящейся ему в дочери, когда случайно встречались их взгляды, когда каждый жест выражал потаенное желание, сердце его сжималось от сомнений… Он слишком хорошо научился следовать советам своего ангела-хранителя в отношении слабого пола и так привык избегать женщин, что совсем их не знал. Возвращаясь в епископский дворец, измученный дон Рикардо выходил на террасу и обращал взгляд на усеянное звездами небо, словно стремясь обнаружить какой-нибудь знак, поданный вечностью. Когда он любовался вспыхивающими на небосводе яркими огоньками, его покидали сомнения в существовании Бога. Он глубоко вдыхал аромат сосен и полевых цветов долины; успокоившись и примирившись с собой, он закрывался в покоях, пока перед мысленным взором вновь, как желанный нежданный гость, не вставал образ Исабель. Ему становилось все труднее представлять свою жизнь без нее, и его охватывал страх, потому что в такие минуты он чувствовал, как рушатся основы его мироощущения.