Они оба мечтали, чтобы эта прогулка никогда не кончалась, чтобы целую вечность продолжалось это неспешное движение двух людей, которых разделяли все возможные преграды, но при этом они чувствовали, что их объединяет нерушимая, хоть и невидимая связь. Исабель и прелат не разговаривали, любые слова были излишни. Существовали лишь они двое, их кони и чернота ночи, овеваемая ласковым ветерком. На краю деревни епископ нашел место, чтобы привязать лошадей: поляну с мягкой высокой травой, окруженную соснами и кустарником. Он спешился первым, привязал жеребца и помог спуститься Исабель. Ступая на землю, она дрожала как лист, как зверь, шестым чувством знающий о том, чему суждено случиться, будь то землетрясение, цунами или потоп, что-то мощное и неотвратимое, меняющее мир вокруг, – нечто, против чего невозможно бороться. Обернувшись, Исабель случайно коснулась лица прелата, глаза их встретились. Они застыли, в воздухе витал аромат мыла Исабель и слышалось учащенное дыхание епископа. Она сделала первый шаг, приблизившись к нему почти вплотную, очень медленно, сознавая, что именно сейчас она выбирает свою судьбу. Исабель скользнула губами по губам священника и запечатлела на них легчайший поцелуй. Епископ резко отпрянул. Исабель захотелось умереть в тот же миг, на том самом месте, но он сжал ее руку. Дон Рикардо посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что они одни. В спящей деревне мерцали огоньки, издалека доносилось журчанье разговоров между их спутниками – они искали место для лошадей. И тогда епископ обернулся к Исабель и вернул ей поцелуй. Он тут же попытался произнести какие-то слова, но девушка губами заставила его замолчать, обвила его шею руками, и они слились в бесконечном объятии. Исабель захлестнул ужас от того, что ее мечты, начавшиеся в кафедральном соборе, обернулись реальностью, но вместе с тем она ощущала глубокое наслаждение, вдыхая его запах и осознавая, что мужчина, которого она боготворит, надежно поддерживает ее, а его руки ласково гладят ее спину. Когда поцелуй закончился, прелат продолжал удерживать ее за запястья, словно не желая отпускать. Исабель попыталась высвободиться, хотя в душе она мечтала так и стоять, прижавшись к нему и чувствуя тепло его тела. Когда епископ отпустил ее, девушка дрожащими руками попыталась привести в порядок волосы.
– Нам пора, – промолвил он.
– То, что мы сделали, – это неправильно, – сказала Исабель.
– Да, неправильно, – откликнулся он, понурив голову.
До деревни они ехали в неловком молчании, не зная, что сказать друг другу. Исабель и епископ отводили взгляд и принужденно улыбались. Девушку охватил стыд. Они походили на двух незнакомцев, заблудившихся в ночи.
– Знаешь, ты очень красива, – произнес он на прощание.
И тогда Исабель пристально посмотрела на него. До конца своих дней она потом себя спрашивала, как в тот момент ей достало смелости вновь обнять его. Случайно задев, она смахнула на землю пилеолус – головной убор епископа, символ его посвящения Богу. Прелат увлек Исабель в находившиеся неподалеку развалины корраля[78]. Там, среди пальм, глициний с алыми колокольчиками, белых соцветий жимолости, мягких трав и лиан они отдались друг другу, испытывая глухой страх от того, что они совершают; это чувство становилось острее от невнятного шепота ветра, дующего с гор, их собственных вздохов восторга, приглушенных стонов и далекого смеха людей в деревне. Исабель снова стала деревенской девчонкой: она, как в детстве, каталась по земле, приминая траву. Там, над ароматом мха и цветов, властвовал запах человека, запах любви, когда епископ целовал ее шею и зарывался лицом в блестящую гриву волос, опьяненный благоуханием влюбленной женщины. Исабель уже не была прежней робкой и покорной девушкой, потерявшей невинность в выкинутом на сушу корабле близ Башни Геркулеса. Она превратилась в женщину, которая решила прожить свою страсть до самого конца, прекрасно зная, что их любовь запретна и проклята; жизнь ничего не дает просто так, и Исабель понимала, что за это мгновение придется расплачиваться.