– Священники забывают, мы забываем о божественном наказе: наш долг – помогать страждущим, утешать одиноких и вселять веру в отчаявшихся.
– Это долг не только священников, – промолвила Исабель.
Слова вырывались из самой глубины ее души. Дон Рикардо смотрел на нее с нежностью. Эта женщина не была похожа на остальных, она обладала не только мужеством и цельностью натуры, но еще и подлинным величием. В противном случае она не смогла бы совершить то, что совершила.
– Есть благородные и просвещенные люди, как вы, как Бальмис, как Сальвани…
– Я краснею от подобных сравнений, – смутилась Исабель.
Она повернулась к прелату и широко улыбнулась ему, вложив в улыбку всю свою признательность, чем глубоко тронула священника. В этот миг дон Рикардо возвел очи к небесам и обратился к Богу, в чьем существовании порой сомневался, с мольбой не вводить его во искушение.
Он не ведал причин той симпатии, которую испытывал по отношению к Исабель. Его зачаровывал блеск ее иссиня-черных волос, цвет и разрез глаз, ее улыбка. Город полнился женщинами столь же или даже более прелестными, но никогда ни одна из них не пробуждала в нем подобного волнения. Исабель походила красотой на античную статую, с ее правильными чертами лица и кожей настолько светлой, что через нее просвечивали голубоватые вены. С момента их знакомства прелат почувствовал чистоту ее души; его привлекал характер девушки – податливый на первый взгляд, но твердый, как столетний дуб. Это была особенная женщина, она никогда не жаловалась и умела встретить любую напасть с непоколебимым спокойствием. И еще ее окружал ореол тайны. Мало с кем из представительниц прекрасного пола епископу доводилось вести беседы, выходящие за пределы светских сплетен. Устав от своей роли некоего посредника между Богом и людьми, утомленный необходимостью всегда поддерживать свой образ, он страстно тосковал по человеку, с которым можно было бы разделить общие вкусы и пристрастия, пусть даже этой темой станет восторженное отношение к изобретению вакцины.
Исабель с нетерпением ждала похода в церковь, – к собственному удивлению, ибо никогда особой набожностью не отличалась. Для нее религия представлялась неким суеверием, основанным на страхе, а вовсе не защитой и утешением, как ей некогда сказал епископ. Но воскресная месса в соборе давала возможность увидеть его. Когда он стоял перед алтарем, статный и величественный, Исабель не сводила с него зачарованного взора. Она никогда не встречала столь привлекательного человека, пусть даже порой он и проявлял замкнутость и отстраненность, контрастировавшую с его обычным дружелюбием. Когда Исабель удавалось различить в хоре удивительный голос Кандидо, у нее от удовольствия по телу бежали мурашки. Мальчику для спасения был нужен кто-то, кто поверил бы в него, – она всегда так думала. Внезапно здесь, в одном из самых старых в Америке соборов, Исабель захлестнуло ощущение полноты бытия, похожее на то, которое она испытывала с Сальвани и Бенито, отцом ее сына. В ее разум начала проникать – сперва легкой щекоткой, потом незнакомой дрожью – безумная мысль дойти до конца, отведать запретный плод, совершить невиданный грех, преступить закон; Исабель чувствовала, что это посягательство на устои способно наполнить смыслом ее жизнь. Ее взору представилась дерзкая картина: она лежит, прижавшись к епископу, как женщина в объятиях любимого мужчины. В мечтах ей виделось, как он сжимает ее в своих руках и шепчет на ухо ласковые слова. В своих фантазиях она воображала, что он гладит ее волосы, затылок, другой рукой обвивая ее талию. Когда оборвалось пение этого ангельского хора, Исабель резко пришла в себя, и столкновение с реальностью преисполнило ее чувством вины и горьким сожалением, что она поддалась искушению. Исабель не сомневалась, что согрешила уже тем, что позволила себе думать о подобном, и ее затопила волна раскаяния. Нет, нельзя было так увлечься… – она мучительно подбирала слова, – нечистыми помыслами, – сказала она себе. Это могло привести лишь ко многим бедам, к скандалу, к позору для них обоих.