Исабель тоже страдала от бремени своей тайны и мучилась призрачной виной. Однако она не могла держать в узде свои фантазии: ей доставляло идиллическое удовольствие представлять себе, как он ее обнимает, и она откликается и приникает к нему, стремясь к наслаждению, которое она считала греховным, некоей извращенной слабостью. В ужасе она осознавала, что желает его, но не так, как желала Сальвани или Бенито, а как спасителя, мужчину сильного и решительного, способного вселить в нее уверенность и позволить ей почувствовать себя женщиной, не одинокой в этом мире. Необходимо было познать эти ощущения, изведать их душой и кожей, как дуновение буйного жаркого ветра. К своему стыду, она не ответила на письмо Сальвани. Что она могла написать? Что да, они увидятся когда-нибудь, что они встретятся, что она его любит… Да, она любила его, как любят дорогое воспоминание, но, в конце концов, эта любовь была лишь миражом… После пережитых ударов судьбы и провалов Исабель стала трезвее смотреть на окружающий мир, она заучила, что в жизни есть много амбиций и много надежд, которые редко воплощаются в реальность. В ее памяти навеки отпечаталось долгое ожидание и бесплодные поиски Бенито, отца ее сына, когда тот исчез с горизонта. По сути, Сальвани превратился для нее в тень, в приятное воспоминание, и со временем это воспоминание почти развеялось. Она принялась писать: «Мы навсегда останемся тем, чем мы были друг для друга», но по прочтении эти слова показались ей настолько вычурными и фальшивыми, что она порвала письмо. Она начала заново, пытаясь рассказать ему правду о своих чувствах, объяснить, что устала от томительного прозябания; затем со всем возможным смирением просила у него прощения и благословения. Но и этот результат не показался ей приемлемым, и она продолжала рвать черновик за черновиком, говоря себе, что и слова неточны, и предложения тяжеловесны. Ей хотелось сказать, что дружба никогда не кончается, но любовь претерпевает изменения. Действительно ли ей хотелось это сказать? К чему еще больше мучить его, добавляя боли к телесным страданиям? К чему говорить о чувствах, если ее сердце попало в божественный плен и стремится остаться там навсегда, пригвожденное, как бабочка, к пурпурной сутане своего спасителя?
Сгустилась такая тьма, что работники Совета по вакцинации Пуэблы, самого активного в стране, после семи часов пути верхом заблудились в безлунной ночи и рассеялись по полю. Огоньки деревни Хочильтепек – единственный ориентир – то появлялись, то исчезали при движении по этой холмистой местности. В какой-то миг Исабель перестала их видеть и пришпорила лошадь, пустив ее рысью. «Сюда!» – крикнул кто-то. Исабель натянула поводья и направила коня в сторону голоса. «Мы переходим реку!» – послышалось издалека. Она развернула лошадь и та, заржав, неохотно послушалась. Голоса звучали все глуше, уносимые легким ветерком, пока Исабель трусила верхом среди сосен и дубов. Лошадиное фырканье и шелест платья звучали в такт с перестуком копыт. Исабель, как ни вглядывалась во мрак, уже не могла обнаружить и следа от деревни: единственным местом, где сияли огни, был небосвод. Она не испытывала страха, зная, что не одна. В группе их было много – фельдшеров и врачей, – и Исабель решила, будто ее товарищи не могли отъехать слишком далеко. Через какое-то время она крикнула: «Ау-уу!», и с расстояния до нее донеслось лошадиное ржание. Затем появился шум; удаленный глухой звук, напоминавший удары молота, постепенно перерастал в барабанный бой, и она поняла, что кто-то скачет галопом. Она так встревожилась, что в некий миг перестала различать топот копыт и удары собственного сердца. Внезапно в окружавших ее столетних соснах появился серый жеребец; бока его взмокли от пота и в свете звезд отливали серебром. Епископу пришлось подвязать сутану, голову его прикрывала фиолетовая шапочка, а на груди подпрыгивал деревянный крест. Всадник приближался размеренным галопом.
– Я услышал, как ваша лошадь заржала, и решил, что вы сбились с дороги.
– Да… я не вижу огней деревни.
– Следуйте за мной.