В первую же ночь на борту, пока Генар-Хофен спал, «Серая зона» что-то сделала с его глазами. Наутро его разбудил птичий щебет, шум далеких водопадов и легкий аромат древесной смолы; одна стена каюты превратилась в окно с видом на поросшие лесом вершины горного кряжа. Мозг сохранил смутное воспоминание о чем-то необычном, не то реальном, не то воображаемом, но, как только Генар-Хофен проснулся окончательно, воспоминание пропало. В глазах на миг помутилось, потом четкость зрения вернулась. Он вспомнил, что вчера корабль предложил внедрить ему нанотех-импланты. Глаза чуть пощипывало. Генар-Хофен утер слезы. Все было нормально.
– Корабль? – окликнул он.
– Да? – отозвалась каюта.
– Импланты на месте? – спросил он.
– Да. У вас в черепе модифицированное нейрокружево; самонастройка займет сутки, не больше. Я отрегулировал работу ваших внутренних систем коррекции, а то они слишком долго со зрительной корой возились. Вы недавно голову ушибли?
– Да. Выпал из экипажа.
– Как глаза?
– Сначала немного слезились и зрение было нечетким, но теперь все в порядке.
– Чуть позднее, если не возражаете, мы с вами проведем симуляцию предстоящего контакта с контрольной системой Хранилища «Спального состава».
– Договорились. А когда мы с ним встретимся?
– По графику. До вашей высадки на борт «Спального состава» осталось четыре дня.
– Великолепно. А на войне что творится?
– Ничего особенного… Вас что-то конкретное интересует?
– Нет, просто любопытствую, – ответил Генар-Хофен. – Может, какое-то масштабное сражение произошло или Хамы еще один круизный корабль захватили…
– Я вам не новостная служба. Терминал у вас есть, советую им воспользоваться.
– Спасибо за помощь, – недовольно буркнул Генар-Хофен, встал с постели и, размышляя о неслыханной грубости корабля, отправился на поиски завтрака.
В столовой он включил терминал и запросил голопроекцию своего любимого новостного канала Культуры. После дерзких нападений Хамов на орбиталища и круизные корабли Культура пока не наносила ответного удара, но ширились слухи о мобилизации (к сожалению, сведений об этом у новостной службы оказалось удручающе мало); установилось сравнительное затишье. Когда началась развлекательная передача, в которой объяснялось, как с первой встречи завоевать расположение и доверие Хамов, Генар-Хофену вдруг ясно вспомнился ускользавший ранее сон.
Среди ночи Бир проснулась. Над ней стояла Даджейль, сжимая обеими руками нож для подводной охоты; широко раскрытые глаза смотрели в никуда, лицо опухло от слез. Окровавленный клинок… Что она с собой сделала? Внезапно Бир резанула боль. Первой реакцией организма было отключить болевые ощущения, но теперь, когда Бир проснулась, боль накатила с новой силой: не агония, которую испытал бы обычный человек, а всего лишь глубокое осознание обширной травмы, свойственное любому цивилизованному существу, когда нет необходимости страдать от жестокой боли.
Бир пыталась понять, что с ней сделали. Что? В ушах гул. Вся постель в крови. В ее крови. Живот распорот. Вскрыт. Влажно поблескивает что-то зеленоватое, багряное, желтое. Толчками изливается алое. Шок. Массивная кровопотеря. Что еще сделает Даджейль? Бир вжалась в постель. Значит, вот как все кончается.
Какой ужас. Такое чувство, что все системы глохнут. Тело немеет. Приток крови к мозгу увеличивается, создавая запас кислорода, чтобы как можно дольше остаться в живых, хотя все системы жизнеобеспечения уже отключились. Ее еще можно спасти, в башне есть медицинская аппаратура, но Даджейль стояла оцепенев и смотрела на Бир безумным взглядом, будто во сне или в гормональном передозе. Стояла и смотрела, как Бир умирает.
Вообще-то, все логично. Круг замкнулся. Женщины. Проникновение. Он этим жил. Теперь он из-за этого умрет. Теперь он(а) умрет, и Даджейль поймет, что он ее и вправду любил.
Какой в этом смысл?
«Какой?» – спросила она мужчину, которым некогда была.
Он молчал; нет, он не умер, но сейчас его не было. Она была предоставлена самой себе. Она умрет в одиночестве. От руки той единственной женщины, которую он(а) любил(а).
И какой в этом смысл?
…Я тот, кем был всегда. Я гордился своей мужской силой, упивался ею, а на самом деле просто любовался своим «я».
Нет. Нет. Нет уж, не добьешься!
Бир зажала жуткий, тяжелый лоскут плоти и, путаясь в окровавленной простыне, сползла с дальнего конца кровати; побрела в ванную, запихивая в живот вываливающиеся внутренности. Краем глаза она следила за Даджейль, которая замерла у опустевшего ложа, будто зачарованная неким призрачным видением.
Бир оскользнулась на залитых кровью ногах, ударилась о дверной косяк и, едва не потеряв сознание, ввалилась в пастельное благоухание ванной комнаты. Дверь захлопнулась. Бир, обессилев, опустилась на колени. Гул в ушах перерос в рев, зрительное восприятие сузилось до крошечной точки. Густой, резкий запах крови внушал безотчетный страх.
