Воротник срочной медицинской помощи лежал в аптечке, предусмотрительно размещенной в нижнем шкафчике, чтобы до нее можно было дотянуться ползком. Бир нацепила воротник и свернулась на полу, закрывая руками распоротый живот, окровавленную пуповину и алое полотнище плаценты. Послышался какой-то свист и шипение, шею защипало.
Лежать скорчившись не было сил, и Бир в изнеможении растянулась на теплых, скользких от крови плитках пола.
Ему приснилась Зрейн Трамов. Она вставала с ложа, усыпанного лепестками роз. Невесомые лепестки мазками стыдливого румянца льнули к обнаженной розовато-смуглой коже. Зрейн Трамов облачилась в светло-серый мундир и взошла на мостик, обмениваясь кивками и приветствиями с членами экипажа, сдававшими или принимавшими вахту. Капитан надела хрупкую скорлупку индукционного шлема и внезапно – в мгновение ока – очутилась в открытом космосе.
Вокруг простиралась бескрайняя, обволакивающая тьма, незамутненная вязкая пустота пространства, заполнившая собой весь спектр восприятия бесконечным предчувствием благодати и бессмысленности, слившихся воедино. Зрейн Трамов, посмотрев на звезды и галактики, плывущие в далекой пустоте, остановила взгляд на странной звезде.
Загадка.
В такие моменты Зрейн Трамов остро ощущала глубочайшее одиночество, которым полнилось не только непостижимое, почти совершенно пустое пространство, но и вся ее жизнь.
У кораблей странные имена… Поговаривали, что есть корабли «По вине моей матушки» и «По вине твоей матушки». Похоже, это распространенная отговорка (интересно, уж не нарочно ли командование, с присущим ему специфическим чувством юмора, доверило самой Зрейн корабль с весьма выразительным именем). Винила ли она свою матушку? Наверное… В принципе нехватки любви в детстве она не ощущала, хотя в то время ей неосознанно хотелось большего и даже сейчас казалось, что, в сущности, ее детские годы были лишены того, что требуется некоторым детям; иначе говоря, внимания тетушек было недостаточно. Среди ее знакомых было немало тех, кого воспитали не биологические родители, и все они жили вполне счастливо. А вот ей чего-то не хватало. Она давно примирилась с мыслью, что это чувство необоснованно, что в какой-то степени она сама виновата в его возникновении, хотя и в силу причин, от нее никоим образом не зависящих.
Ее мать, разрешившись от бремени, предпочла остаться в Контакте и вернулась на свой корабль вскоре после того, как девочке исполнился год.
Тетушки окружили ее любовью, заботой и лаской, но Зрейн так и не смогла – из благодарности или от отчаяния – рассказать им ни о горькой пустоте внутри, ни о том, как она рыдала по ночам, не находя слов для выражения этого щемящего чувства.
Наверное, ее насущную потребность в родительском внимании мог бы восполнить отец, но его роль сводилась к тому, что время от времени он навещал дочь, играл с ней и другими детьми, произносил ласковые слова, но при этом оставался посторонним человеком, который, как и остальные дядья, относился к дочери с равнодушной, в чем-то напускной благожелательностью и натужной добротой (поначалу Зрейн ощущала это инстинктивно, а позднее, после многих лет самообмана, – осознанно); безусловно, он ее по-своему любил и визитами не тяготился, так что она испытывала к нему безотчетную теплоту, но все же еще ребенком – задолго до того, как ей стали понятны истинные намерения и желания взрослых, – она догадалась, что частота и длительность его посещений объяснялись не столько заботой о дочери, сколько чувствами, которые он питал к некоторым тетушкам.
Мать возвращалась и снова улетала, ее приезды вызывали у обеих странную, болезненную смесь любви и яростного неприятия друг друга. Впоследствии, утомленные и смущенные этими изматывающими эпизодами, мать с дочерью, отказавшись от дальнейших попыток установить личную близость, заключили шаткое перемирие.
Когда мать наконец-то вышла в отставку, то стала чем-то вроде подруги – не самой близкой; у обеих имелись подруги и лучше.
В общем, Зрейн Трамов проводила жизнь в одиночестве, подозревая – нет, будучи почти уверена, – что так продлится до конца ее дней. В этом заключался источник ее разочарований (впрочем, она старалась не предаваться жалости к себе) и тайного стыда, поскольку в глубине души таилась неутоленная потребность в спасителе (мужского пола, уж если начистоту), который избавил бы ее от невыносимой пустоты существования и от неизбывного одиночества. Она никогда и никому в этом не признавалась и в то же время чувствовала, что и люди, и машины в ее окружении каким-то образом догадываются о ее возвышенной, хотя и невыносимо тягостной участи.
