– Через пару дней, – сказал Аморфия и обеспокоенно наклонился к Даджейли. – Есть… некоторая вероятность… что если ты останешься, то тебе… грозит опасность. Корабль постарается свести ее к минимуму… но, безусловно, такая вероятность существует. И возможно… – Аморфия помотал головой. – Я, то есть корабль, совсем не против, чтобы ты осталась. По возможности. Это, наверное, важно. И хорошо… – добавил он с таким видом, будто сам испугался собственных слов.
Даджейль вспомнила, как однажды взяла на руки пукнувшего младенца – его крохотное личико приобрело такое же выражение искреннего изумления. Она с трудом подавила желание расхохотаться; ребенок в чреве шевельнулся, словно потревоженный нечаянной мыслью, и Даджейль приложила руку к животу.
– Да, – энергично закивал Аморфия. – Будет хорошо, если ты останешься на борту… Наверняка все будет хорошо. – Он смотрел на нее, глубоко дыша, словно после тяжелых трудов.
– Значит, мне лучше остаться? – все так же негромко спросила Даджейль.
– Да, – сказал аватар. – Да, хотелось бы. Спасибо. – Он резко, будто распрямившаяся пружина, поднялся с кресла.
Даджейль вздрогнула от неожиданности.
– Мне пора, – заявил Аморфия.
Даджейль свесила ноги на пол и медленно встала.
– Надеюсь, ты мне потом все объяснишь, – сказала она.
Аватар, направляясь к лестнице в стене башни, обернулся и пробормотал:
– Разумеется.
Он быстро поклонился и торопливо сбежал по ступеням.
Немного погодя хлопнула дверь.
Даджейль Гэлиан поднялась на парапет башни. Порыв ветра сорвал капюшон Даджейль, растрепал тяжелые пряди непросохших волос. Солнечная дуга клонилась к закату, и, хотя по небу еще скользили золотистые и рубиновые отблески, горизонт по левому борту всесистемника уже окрашивался в размытые лиловые тона. Ветер усиливался. Похолодало.
Аморфия торопливо пересек внутренний сад башни, вышел за ворота, без всякого антиграва взмыл в небо, ускорился, завертелся черным вихрем и через несколько секунд исчез за краем скалы.
Даджейль устремила взор к небесам, но слезы туманили глаза. Она раздраженно заморгала, утерла щеки. Взгляд прояснился.
Перемены и впрямь начались.
Из облаков, пронизанных красными сполохами заката, к скалистому берегу спускалась стая дирижаблей, подгоняемая дронами. Нечто подобное наверняка происходило и под серой морской гладью по ту сторону скалы, и ярусом выше, в яростном жаре и сокрушительно высоком давлении атмосферы газового гиганта.
Живые дирижабли нерешительно застыли над башней; огромный участок скалы, шириной в километр и метров пятьсот длиной, разделился на четыре аккуратные секции и, сложившись, исчез в четырех громадных, ярко освещенных ангарах под берегом. Дроны, успокаивая испуганные дирижабли, направили их в один из открытых доков. Другие участки скалистого берега тоже сложились, обнажая все новые внутренние, залитые светом пространства. Целая полоса бурого каменистого склона – шириной километров двадцать, а длиной и высотой около сотни метров – раскололась на восемь гигантских треугольников, и восемь корабельных доков поглотили несколько миллиардов тонн грунта – такое же сырье для неведомой трансформации исполинского корабля, как и море, и газовый гигант.
От титанического гула вздрогнула земля, в холодный воздух взметнулись колоссальные пылевые облака, и громадный участок берега исчез. Даджейль тряхнула головой, разметав мокрые волосы по волглому халату, и медленно, стараясь не вдыхать пыль, пошла к двери, ведущей в жилые помещения башни.
На плечо Даджейль опустилась Грависойка. Женщина смахнула черную птицу, и та, возмущенно хлопая крыльями, перескочила на откинутую дверцу люка.
– Мое дерево! – подпрыгивая, заверещала птица. – Мое дерево! Они его… я… мое… оно мое было! А его
– Очень жаль, – сказала женщина.
Еще один участок скалы с гулом провалился в ангар.
– Оставайся со мной, – продолжила Даджейль. – Если тебе позволят. А пока лети отсюда.
– Все мои припасы на зиму пропали!
– Ах ты, глупышка! – вздохнула женщина. – Зимы больше не будет.
Черная птица замерла, склонив голову, уставилась на Даджейль правым глазом, словно вдумывалась в смысл услышанного.
– Да не волнуйся ты, без еды не останешься, – сказала Даджейль и согнала птицу.
Грависойка, шумно захлопав крыльями, улетела.
Над башней перекатывалось эхо землетрясения. В наступивших сумерках женщина по имени Даджейль Гэлиан глядела, как ползут над берегом серые пылевые облака, подсвеченные снизу огнями ангаров; всякое подобие ландшафта исчезло, начала проявляться структура самого корабля.
«Спальный состав», всесистемный звездолет Культуры, больше не был отважным защитником и весьма узкоспециализированным передвижным заповедником для великого множества видов диких животных. Похоже, огромный корабль наконец подыскал себе задачу, соответствующую его возможностям. Даджейль мысленно, хотя и с опаской, пожелала ему удачи.
«Море стало камнем… – Она сошла по лестнице в тепло башни, погладила вздувшийся живот, где в чреве спало сном без сновидений ее нерожденное дитя. – Зима выдалась лютая, какой не ждали».
