Я еще вспоминаю, как однажды в прикаспийской степи взорвалась газовая скважина Тенгизского месторождения – и километровый столб огня с оглушительным ревом вонзался в небо в течение года. Потушить огонь никак не удавалось, вокруг степь пеклась, сплавляя глину в кремниевое зеркало. Рассчитывали погасить опасный факел с помощью ядерного взрыва, но как-то обошлось. Так вот птицы в течение года сбивались с перелетных путей и летели навстречу смертельному пламени – подобно мотылькам.
Иными словами, все дело в величине и смертоносности свечи, способной увлечь тебя прочь от слабого звездного мерцания истины. Откуда следует, что самое слабое и призрачное свечение с большей вероятностью приведет вас на верный путь и, может быть, оставит в живых – даже в межзвездном пространстве.
Окна текста, гиперболические ночи и улыбка солнца, всматривающегося в нашу компанию мотыльков.
Может ли другой мотылек услышать меня во сне, который называется «Улицы бедняков», – в нем взгляд ребенка останавливается на столбе огня. Останавливается затем на трупе женщины, выброшенном ударной волной из автомобиля, на немоте, убеждающей нас, мотыльков, что мы обязаны лететь дальше, что мы не должны медлить, не должны смотреть. Но смотрит ребенок.
И мы идем дальше, чтобы запечатлеть сливовый оттенок вспаханного взрывом чернозема. Запомнить изгиб тела женщины, то, как над ним медлит рассеянный свет заката, как звучит еще радио в машине – словами популярной песни. Так мы оглядываемся – и последнее, что видим в гаснущем сознании беглецов, – это конусы терриконов, это разложенная по склонам холмов толща света, и облака проплывают и тянутся к горизонту на запад.
Сознание – это тень, обратная проекция обетования, отбрасываемая на нас самих, на нашу ось боли и наслаждения, которая пришпиливает нас на мировом листе существования. Но давайте задумаемся, например, вот о чем – столько красивых мест в мире: ничего не надо душе так, как то, чем можно восхититься. В восхищении много от творческого начала – стала бы Вселенная тем, что она есть, если бы в ней нечему было удивляться? Устройство Вселенной порой загадочней самого себя, устройства. Пожалуй, здесь мы не сможем обойтись без отражений вещи на экран, которым она, вещь, сама является. Проблема темной материи напоминает проблему человеческого сознания. Настораживает то, что модели, описывающие Вселенную, совсем не включают в себя проблематику темной материи. Ну вот как это – быть частью мира и никак с этим миром не взаимодействовать? С другой стороны, принцип такого несмешения, но при этом невероятно активного сотворчества демонстрирует естественный язык. Слова не имеют вообще ничего общего с миром, который описывают. Тем не менее только благодаря языку мы обладаем такой сущностью, как цивилизация – культура, впрочем, самое эфемерное, но и самое мощное, чем обладает человечество. Темная материя – это нечто непроницаемое для познания, но обладающее массой, то есть – неосознаваемая существенность. Так почему бы не приписать этому объекту, по принципу подобия, точно такую непроницаемую существенность, которой является наше сознание? Поэт сказал бы – темная материя есть сознание Творца, у которого мы берем понемногу взаймы. В самом деле, раз сознание – это такая тень, обратная проекция существования, отбрасываемая на нас самих, – то где же источник света? Он растворен? Он скрывается где-то позади нас? Где тот центр сферического света, что везде и нигде? В самом деле, мы никогда самих себя не видим целиком, в каком бы фильме мы ни снимались, какие бы множественные зеркала ни использовали, чтобы рассмотреть себя в амальгаме, смешанной из тьмы и света. Кажется, темная материя – это тоже некая не смешиваемая с мирозданием тень мира, отброшенная на него самого.
А вот Андрей Белый – молодой совсем и с ницшеанскими пышными усами, мрачный и неразговорчивый. Мы играли с ним в Берлине в каком-то курзале в карты: белое пиво, внизу под верандой по озеру скользили лодки с барышнями, тут же могила Клейста на берегу, окруженная липами… И как раз подходят к нам Клейст с Ходасевичем и садятся играть – причем в преферанс, не знаю, во что именно играл в Берлине Ходасевич, он был картежник, это хорошо известно. А барышни всё скользят, солнце в озере всё слепит, я выигрываю 137 вистов, и Ходасевич мрачнеет, а Клейст уже прилично навеселе и сходил отлить на свою могилку. Так, по-хозяйски, без тени сомнения в том, что у барышень на озере и в курзале никаких по этому поводу вопросов. И тут Андрей Белый поднимает разгорающийся взор от карт и читает: «Была жара. Леса горели. Нудно / Тянулось время. На соседней даче / Кричал петух. Я вышел за калитку. / Там, прислонясь к забору, на скамейке / Дремал бродячий серб, худой и черный. / Серебряный тяжелый крест висел / На груди полуголой. Капли пота / По ней катились. Выше, на заборе, / Сидела обезьяна в красной юбке / И пыльные листы сирени / Жевала жадно…»
И тут Ходасевич: «Ну все, все, Борис Николаевич, достаточно. Война уже идет…»
