– Кое-что я сделал в точности так, как ты и просил. Чародеи за это время стали нашими надёжными друзьями. Я ошибался на их счёт. Общая цель сплотила нас, – поведал он в пустоту. – Они так жаждут завоевать и предать сожжению Велиград со спрятавшимся в нём верховным служителем, что я не перестаю ими восхищаться. Сапфировый Оплот отныне не мирный орден, а часть той безумной и сметающей всё на своим пути машины, которую именуют войском твоего племянника, Жуткого Генерала... Думать об это невероятно приятно.
Боль постепенно стихла, и Фанет замер, ощущая пальцами пульсирующий жар кожи, под которой проступил плотный бугор перелома.
«К лекарю. Срочно».
– Когда я направлюсь в Яриму за новыми победами, ты останешься в этом форте. Придётся потерпеть некоторый... дискомфорт, но это временно. Ты очнёшься в момент моего триумфального возвращения в Сфенетру. Помешать ты уже не сможешь, поэтому покорно примешь присоединение княжеств к Китривирии.
Цепляясь руками за стену, Фанет поднялся и окинул взглядом могучее тело царя, скрытое простецкой жреческой робой с открытыми рукавами.
– А если ты не захочешь новых земель и рабов, то сядешь в какую-нибудь другую яму, похожую на эту, – прошептал он и проковылял к выходу. – Актеону я не наврежу, будь спокоен. Я взращу из твоего сына царя и займу место в тени его трона. Ты исчезнешь, и, возможно, Кинтия перестанет лить по тебе слёзы, выйдя снова замуж. За меня.
Прежде чем постучать в дверь, Фанет вспомнил, о чём забыл рассказать, и повернулся к царю. На секунду, лишь на короткую незначительную секунду ему показалось, что царь открыл глаза и глядел на него упор двумя светящимися в кромешной тьме точками. Этого хватило, чтобы генерала прошиб пот. Он тяжело привалился к стене и запоздало сообразил, что у него был жар. Без Фирмоса до лекаря ему уже не дойти.
– Ты ж не в курсе, Archas... – выдохнул Фанет. – Северянин с кучкой своих боевых товарищей покинул моё войско в конце осени. Он изъявил желание найти Айнелет. Я отпустил его. Так что либо они там подохнут, высушенные кровопийцами Валоры, либо выживут и захотят вернуться сюда, – силы начинали стремительно покидать илиара, поэтому он стукнул в дверь. – Она тебя любит, но в то же время видит, каким бесхребетным ты стал. Как думаешь, чью сторону она займёт? Отца, что упрекал её в стремлении отомстить обидчикам, или брата, который развязал в княжествах войну против тех, кто отнял у неё близких?
Фирмос, видимо, не услышал, как Фанет поскрёбся в дверь, поэтому генерал постучал громче.
– Кажется, ответ очевиден, – бросил он и выпал в дверной проём на руки офицера, потеряв сознание.
1. Fillari (илиар.) – дети. Илиары называют так пренебрежительно людей.
2. Tarioc (илиар.) – Возмездие.
«Великий Огонь очистит от скверны...»
Так они говорили.
Да вот только невдомёк им было предугадать, что пламя их непогрешимых помыслов погаснет под потоками крови. А вчерашние палачи станут узниками смерти.
Эти четыре слова, выбитых болезненными ожогами на её воспоминаниях, кровоточили и в миг, когда Иветта смотрела на утонувший в смраде войны город. Вновь и вновь она испытывала саднящее в грудной клетке чувство удовлетворения, окончательно растворившегося в укоренившейся злобе на саму себя и весь мир вокруг. Чувство, столь же омерзительное и тягостное, сколько поистине волнующее и отрадное.
Ей говорили, что месть не облегчит груз памяти, не исцелит искорёженный от долгих пыток и горьких потерь рассудок. Она подарит кратковременное утешение, а затем выведет на тропу, с которой никогда больше не сойти по доброй воле. Можно остановиться и обернуться, почуяв шлейф вражеской крови, тянущийся с самого начала пути. Но уже никогда, никогда не повернуть назад.
Мрачные мысли и закостенелый, кипящий лавой внутри гнев привели сюда не только Иветту. Они позволили всему Оплоту зайти так далеко, что вряд ли кто-нибудь из них сможет прервать безудержное шествие Жуткого Генерала по лутарийским землям. Через десять, а может быть и через сто лет благодатная почва княжеств впитает себя все останки отгремевшей бойни и порастёт изумрудной травой и плодоносными деревьями, но память её останется прежней, как бы сильно не изменилась она внешне. Ибо расстеленный на горизонте перед чародейкой пейзаж напоминал ей гравюры из старых книг, повествующих о самых тёмных мирах, где воздухом служил раскалённый жар преисподней, а землёй – прожорливая плоть древнейших и бесконечно голодных богов. Солнца там не было. Как не было его и в небе над Белым Копьём.
Сухие и обгоревшие мертвецы на дереве тоже смотрели на город, ухмыляясь безгубыми ртами и тараща пустые глазницы. Возлюбленная Матерь Света покинула их в нужный час, не внемля их отчаянным молитвам и старательно вызубренным речам, что слышали они в храмах от служителей. Последние листья опали с деревьев, а потом и растаяли глубокие снега, но верующие слепцы так и не осознали своих ошибок, напрасно взывая к богине.
Ни справедливого суда, ни намёка на пощаду. Лишь страх и мучительная смерть.
