Она задрала свою рубашку, соприкоснувшись с ним голым животом. Дождавшись, когда между ними не останется никакой больше одежды, Конор погрузился в знакомую, бесконечную, возлюбленную теплоту. Загнанное дыхание и стоны разорвали в клочья стылую тишину.
Какой уже раз, но он по-прежнему куда-то проваливался, уходил далеко, во тьму, сотканную из её хриплых стонов и его глубоких толчков.
У него не было времени на это. Но, если так подумать, они заслужили на это целую вечность, и прямо сейчас он отнимал у богов её краешек.
Он целовал тёплые, зардевшиеся щёки, а где-то в этом же коридоре штабелями падали херувимы с наблюдавших за ними пристыженных небес. Он отстранился, чтобы посмотреть на неё, на то, как она сама растворялась в желании, как она не отводила от него потемневших глаз и краснела одновременно. Он смотрел на это, смотрел, мечтая, чтобы эта картина прожгла ему внутреннюю сторону век, отпечатавшись там навсегда. Чтобы, когда он уйдёт, её лицо осталось с ним и напоминало о том, ради чего он поступился непоколебимыми принципами.
Всеотец бы не понял. И не простил.
Пяток здравого смысла, чудом оставшийся в исступлённых и раскуроченных похотью мозгах, сообщил о чьём-то приближении. Конор учуял стражников и прикусил губу девчонке, заглушая её стоны.
Он услышал, как дозорные, негромко переговариваясь между собой, прошли развилку и направились в сторону, из которой появился Конор. Он повернул голову, чтобы убедиться, что к ним с полукровкой в этот тёмный тупик, заваленный всяким хламом, вряд ли кто-то подойдёт. Однако к вырубившемуся стражнику в камере скоро явится сменщик, а когда они поймут, что пленник исчез....
Полукровка снова развернула его лицо к себе. Выражение её глаз едва не заставило его излиться раньше положенного. Конор тихо зарычал и уткнулся носом в её шею, жалея, что кандалы не позволяли рукам исследовать её тело, касаться пальцами там, где рассыпались грубые поцелуи. Нащупав губами сонную артерию, он ощутил новую волну жара, но у него не было ничего общего с тем, что наполнял пульсирующей тяжестью низ живота. Этот жар... Клубящийся в горле едким дымом голод, отозвавшийся на багровый океан крови и жизненной силы, что штормовыми волнами бушевал внутри девчонки.
Искушающий... Зовущий...
Один глоток... Всего один...
Нет. Он не посмеет. Он не сделает это с ней.
Конор стал отстраняться, но её ладонь скользнула к волосам и вцепилась, наклоняя голову обратно к шее.
Она... хочет сама?
Конор провёл языком по выступившей вене. Тело полукровки пронзила судорога, и она выгнула спину, прижимаясь к нему плотнее. Он встретил её немного обескураженный, но уверенный взгляд, повелевший ему продолжить. Он принялся ласкать этот крохотный участок на шее, двигаясь в такт её пульсу, доводя её до финала. Рот наполнился слюной.
Когда она вскрикнула и застыла, он погрузил зубы в нежную кожу. Губы плотно сомкнулись вокруг укуса, чтобы не потерять ни одной капли. На язык хлынула кровь – та самая влага, один лишь запах которой опалял лёгкие солоноватой медью и горькой жимолостью, в глубине которого нежно тлел неизменный жасмин.
Первый глоток лишил его равновесия, но он устоял на ногах, только крепче стянул цепью обессиленную девчонку. На втором глотке он кончил, и все спёкшиеся от экстатического бешенства мысли растаяли пеплом. Осталось лишь солнце, текущее к нему в рот, солёное, ядовитое, травящее его тело светом и теплом.
Её вкус... Самый пряный, сладкий, пьянящий эль с мерцающей частичкой божественной плоти в медовой глубине.
Её кровь была другой. Не вязкая жижа, забродившая в жирном теле работорговца, что подарила ему сил, но забила сосуды грязью и страхом. Терпкая, обжигающая, несущая в его сухие жилы растворённое в ней эхо грехов короля-чародея и всего его рода, цитрусовую сладость берегов Рилналора и примесь железа – человеческий ген, ничтожный по сравнению с прочими доминантами. Она стекала в его горло, приоткрывая древние термы, насыщая обрывками познания и истины, взрывалась в желудке тысячами звёзд. Маркеры силы и отметины великих поколений смешались с его собственной кровью и бороздили по венам, раздувая их силой.
Хотелось иссушить податливое тело до кости, завладеть этой силой, присвоить навсегда этот источник...
Он оторвался, с опаской представив хлещущие из глотки потоки крови, но на шее остались две едва заметные струйки, чуть ниже маленьких пятен – укуса упыря. Он перевёл взгляд на лицо девчонки, которая тут же прильнула к его окровавленным губам. Конор вжался в её тёплое, расслабленное тело, рассеянно целуя её лицо, волосы и плечи, чувствуя, как полукровка текла по его жилам, заполняла внутренности, разносила свои незримые световые искры до каждого побитого и изнурённого временем органа.
Петля не просто сомкнулась, её колючая поверхность вросла под кожу. Уже не выбраться.
А он и не хотел.
Он опустил голову. Когда она запечатлела прохладный поцелуй на его лбу, он вдруг осознал, что целых семнадцать лет он не ощущал того, что нашёл в её объятиях – безграничного покоя и мира в искалеченном сердце.
