Тот последний в ее жизни базар вышел «на славу». Среди вещей, лично пожертвованных Великой княгиней, выделялся ларчик для женских перчаток, выполненный из сибирских камней, а Великий князь помимо четырех ваз в помпейском стиле предложил серебряную трость и фарфоровое блюдо с рисунками. Оба они выступили и как покупатели, поощряя других дарителей, после чего сами встали за прилавки. «У Великой княгини Елизаветы Федоровны, – вспоминала графиня В. В. Клейнмихель, – был свой громадный стол, весь сплошь заставленный вещами ее собственного производства. В запасе хранились вещи, которые она привозила из-за границы, пожертвованные ее сестрами и другими родственниками. Все вещи были красивы и практичны. Стол стоял во всю длину стены, и за столом находились два стула – для нее и ее помощницы. На некотором расстоянии от ее стола стоял большой садовый стол с открытым над ним зонтиком. На этом столе были разложены красивые мужские и дамские зонтики, которыми бойко торговал сам Великий князь. Он весьма быстро распродавал свои товары, так как привозимые им зонтики из Вены и Лондона были очень высокого качества и красивы. На этот базар пускали поголовно всех, до крестьян включительно. Толпа так наседала на стол Великой княгини Елизаветы Федоровны, что иногда прижимала ее к стене. Иногда этот стол не без труда надо было отодвигать. Я предложила двум-трем девушкам стать впереди стола, чтобы сдерживать людские волны. Так как мы были очень рослые и крепкие, то нам это удавалось, но зато к вечеру наши бока и спины были похожи на битки. Базар обычно длился три дня, но, конечно, первый день был самым бойким…»
В залах Дворянского собрания разместились причудливые павильоны. Один создавал впечатление ночи, другой напоминал китайскую беседку (в нем продавали чай), третий, где проходила лотерея, являл собой сталактитовый грот, пасхальные яйца можно было приобрести в киоске, сделанном в виде огромного расписного яйца. От обилия и разнообразия товаров разбегались глаза – галантерея, парфюмерия, художественные вышивки, гравюры, фотографии, рамки, письменные принадлежности. На любой вкус и кошелек. Цветы, кустарные изделия, абажуры, любительские акварели, картины известных московских художников…
«Нужно сказать, – продолжала Клейнмихель, – что вся торговля за нашим столом велась исключительно Великой княгиней, так как всякий хотел купить лично у нее и заплатить ей деньги. Цены были дешевые, и почти все добавляли к стоимости покупки, за что Великая княгиня всех благодарила. Мы, помощницы, должны были принимать от нее деньги и передавать их с номеров в кассу, а затем заворачивать купленные вещи и уговаривать публику принять вещи от нас, вместо того, чтобы передавать их снова Великой княгине, что задерживало торговлю и вносило беспорядок. Ее терпению не было предела, она все сама показывала, выискивала подходящие вещи, хотя люди часто сами не знали, что они, в сущности, хотят купить».
Постепенно благотворительная деятельность Елизаветы Федоровны стала складываться в определенную систему. Со свойственной ей практичностью Великая княгиня сумела упорядочить работу опекаемых организаций, наладить взаимосвязь между схожими по функциям учреждениями, создав их разветвленную сеть, ввести в их деятельность ценные новшества. Помимо прочего, ей приходилось преодолевать устоявшиеся стереотипы, изживать эгоистические взгляды. В Москве с ее традиционным укладом и постоянным «фрондерством» это было особенно трудно.
С определенной точки зрения Москва – целый мир, настоящий архипелаг со своей собственной географией и особым народом. Ее отдельные острова формировались многочисленными местными особенностями с их неповторимыми чертами. Престижные районы центра и мрачно-убогие окраины, напоминающие провинциальные городки и даже села. Чопорно-аристократические, деловые или торговые улицы и запутанные переулки. Тихое купеческое Замоскворечье, постепенно превращавшееся в промышленный район, нарядные бульвары по соседству с трущобами, древние монастыри и средневековые башни в окружении театров, магазинов, модных ресторанов. И все это удивительно соединялось в одном городе, смешивалось, вытекало одно из другого и на глазах меняло облик из-за растущего строительства. Расширялись предместья, тянулись ввысь многоэтажные доходные дома, создавались новые промышленные предприятия и торговые заведения, строились вокзалы. В конце XIX века в Москве проживало более одного миллиона человек (на двести тысяч меньше, чем в лидировавшем Санкт-Петербурге), но темпы роста населения были колоссальные – почти троекратное увеличение за последние тридцать лет. В последующее десятилетие число москвичей, пополняемое в основном миграцией, превысит полтора миллиона, что отразится и на росте социальных проблем.
