После скромного ужина, состоявшего из бараньего рагу и черного хлеба, мы отправились прогуляться, пока хозяева готовили наши опочивальни. Солнце уже почти село, и последний всплеск желтого света на западе озарял холмы и долины, омывая их золотистым сиянием.
– Стоя здесь, – произнесла я, – я могу поверить, что Мерлин родом из этих мест. Они кажутся ненастоящими. Скажите мне, Роберт, когда мы туда доедем, они станут выглядеть более реальными?
Эссекс улыбнулся:
– Нет. Это сказка от начала и до конца. – Он надолго замолчал. – Dwi yu dy garu di.
– Вынуждена признаться, – покачала я головой, – я не понимаю, что вы сказали.
– Я сказал, – он взял меня за руки, – что я люблю вас.
Он наклонился и поцеловал меня в щеку.
Я оцепенела. Он произнес это вслух, прямо, не оборачивая в велеречивые придворные слова, хотя и на другом языке. И как мне на это отвечать? Это его произнесенное шепотом «я люблю вас» эхом звучало у меня в ушах, сладкое, как нежная мелодия. Я смотрела прямо перед собой, не отваживаясь взглянуть ему в лицо.
Прошло несколько секунд. Прошла вечность. Кажется, я принялась ковырять ногой гравий на дорожке; кажется, он кашлянул, потом произнес:
– Когда-то я жил неподалеку от морского побережья, в Лэмфи. После того, как покинул Кембридж. У нашей семьи там дом…
– Ох, Роберт, а где у вашей семьи нет дома?
Собственный голос показался мне странно пронзительным, но, по крайней мере, Эссекс сказал что-то, на что я могла вежливо ответить.
– Мой дядя Джордж до сих пор там живет. Это бывший молельный дом, и ваш батюшка отдал его нашей семье, когда были распущены монастыри. Он находится в очень живописном месте. Взгляните вон туда. – Он взмахнул рукой. – В сторону вон тех долин. Зелень там такая яркая, что напоминает малахит. Там спит в своей могиле мой отец. Добраться туда непросто. – Эссекс возвысил голос: – Когда он умер в Ирландии и его привезли сюда хоронить, я хотел присутствовать на похоронах. Но меня не пустили. Сказали, что я слишком мал. Я даже не смог с ним проститься.
– Сколько вам тогда было?
– Девять. По правде говоря, я почти его не помню. Он вечно был в разъездах, вечно пропадал в Ирландии. Но однажды он прислал мне письмо, в котором писал, что все мужчины Деверё умирают молодыми и что я должен бесстрашно идти к славе. И, точно в подтверждение своих слов о проклятии безвременной смерти, он умер в тридцать семь.
– Ну что ж, у вас еще все впереди, мой мальчик. Сколько вам сейчас – без малого тридцать?
– Скоро стукнет двадцать восемь.
– Ну, чтобы догнать Старого Парра, осталось прожить еще всего-то восемьдесят пять лет.
Двадцать семь. И почти шестьдесят два. Надо быть совсем уж дурой, чтобы поверить… Но «Dwi yu dy garu di» звенело в ушах, точно греческий хор.
– Где-то там должно быть озеро Ллангорс, – сказала я. – Бланш Пэрри принадлежала земля на одном его берегу. Кажется, оно славилось своими угрями.
– А еще тем, что в нем живет озерное чудовище, «аванк» на валлийском, – подхватил он. – Мне рассказывали про него в детстве. Я часами просиживал на берегу, пытаясь его высмотреть, но так ничего и не увидел, кроме камышей у берега да рыбаков, снаряжавших угревые верши.
– Вас за это не дразнили?
Это была история из тех, которые рассказывают ребенку, а потом смеются над ним, когда он, поверив, ждет и смотрит.
– О нет! Один из бардов древности даже написал об этом стихотворение. Вот какое:
– А как он выглядит, там не говорилось?
– Да как обычное чудище, наверное. Длинная шея, чешуя, огнем дышит. Кстати, Сиваддон – это валлийское название озера.
Разговор об аванке неожиданно взбудоражил его.
– Вы хотите убить дракона, как один из рыцарей короля Артура?
– Я опоздал появиться на свет, признаю. Но хотеть мне это не мешает.
– Быть валлийцем – значит хотеть, тосковать, – сказала я ему. – Всегда мечтать о том, что скрыто в дымке долины или слишком далеко, чтобы можно было разглядеть.
– Хирайт, тоска по невыразимому. – Он снял с мизинца тоненькое кольцо. – Валлийское золото. Теперь Уэльс будет с вами повсюду, куда бы вы ни отправились.
Комната, отведенная мне для ночлега, была квадратная, с единственным окошком, которое выходило на горы. На узкую кровать навалили гору покрывал, подушек и ветхий гобелен. На столе теплился кованый, тонкой работы фонарь, а на подоконнике стояла вазочка с полевыми цветами. От камыша, которым был устлан пол, исходил сладковатый запах: его, судя по всему, только что поменяли, а для аромата добавили летних трав.
– Мадам… Ваше величество… – Дверь медленно приоткрылась, и в нее просунулась голова одной из хозяйских дочек. – Не желаете ли вы еще чего-нибудь для вашего удобства?
Ее лицо было воплощением лета – загорелое, светящееся, голубоглазое, как полевой цветок. По плечам ее ниспадали две длинные белокурые косы.
