– Давай праздновать! – Я разлила по кубкам сладкий херес. – Выпьем же лучшего испанского вина за их падение! Из самого Хереса!
Я протянула кубок Шекспиру, растянувшемуся на кровати. Он приподнялся на локте и, взяв кубок, на мгновение поднес его к глазам, а затем пригубил.
– Действительно лучшее, – согласился он. – А вы знаете толк в винах, графиня.
Я терпеть не могла, когда он так меня называл.
– И не только в винах, как тебе прекрасно известно.
Эти три месяца, на протяжении которых трое блюстителей моей нравственности находились в отлучке, даже по меркам Рима времен Нерона стали настоящей оргией. Разумеется, вдвоем оргию не устроишь, но Шекспир один стоил нескольких. Он был неистощим на выдумки и никогда не повторялся, из ночи в ночь, изо дня в день. Порой мне казалось, что он примеряет на себя различные роли. Он ведь был актер.
– Вы меня портите. После этого сложно снова становиться Уиллом, что я вынужден делать регулярно. – Он поставил кубок на прикроватный столик и поднялся. – Что я вынужден сделать и сейчас.
Он через всю комнату прошел к сундуку и достал оттуда свою одежду:
– Вот видите? Складывать одежду в сундук вместо того, чтобы просто бросить ее кучей на полу, мне не по статусу.
– Куда ты пойдешь?
– У нас сегодня вечером представление. Мне придется поторопиться.
Он выглянул в окно, пытаясь определить время.
– Что-то я не заметила, чтобы ты учил слова.
– А мне и не надо их учить. Я сам их написал.
– Что вы сегодня даете?
– Приходите – и увидите.
Мне бы очень хотелось, но этим летом я старательно держалась от театра подальше. Если меня будут там видеть, все может выплыть наружу, а я более всего хотела сохранить нашу связь в тайне.
– Ты же знаешь, что я не могу.
Мне бы очень хотелось. Мне хотелось увидеть его на сцене, увидеть, как он перевоплощается в другого человека.
– Останься со мной. Не ходи никуда.
Не знаю, зачем я это сказала. Чтобы испытать его?
– Нет. – Он принялся натягивать туфли. – Вы должны понимать, Летиция.
– Я просто пошутила, – небрежно бросила я. – Я знаю, что театр ты ценишь куда больше моего общества.
– Это то, чем я зарабатываю себе на жизнь, – сказал он.
– Это то, что ты любишь, – отозвалась я.
Он поцеловал меня в щеку и побежал по лестнице вниз. Каждое его движение выражало рвение.
– Возвращайся потом ко мне! Хочу услышать все до последнего слова!
Он ничего не ответил, и я выругала себя за то, что это произнесла. Дверь за ним захлопнулась.
Весь вечер я боролась с искушением поехать в театр. Обыкновенно из подобной борьбы я не выхожу победительницей, но сегодня все-таки победила. Я попросту не могла себе позволить туда поехать, не могла позволить, чтобы меня увидели. Я завидовала его той, другой жизни, компании товарищей по актерскому цеху; свободе, с которой он перевоплощался в совершенно иную личность, пусть даже всего на несколько часов и через своих персонажей. Он сам создавал новые миры; у него не было никакой необходимости пускаться в плавание.
«Мой разум – царствие мое…» Шекспир наизусть прочитал мне стихотворение сэра Эдварда Дайера целиком, но запомнила я только первую строчку: «Источник радости нетленной, чистейший кладезь навсегда души услады несравненной». С таким же успехом он мог описать этими словами себя самого. Впрочем, возможно, все поэты были таковы, и мироощущение у них было схожее.
Что я вообще знаю о Шекспире? Родом он из Уорикшира, сельский житель, происхождения совершенно не аристократического. Ему тридцать два года. В восемнадцать он женился, у него трое детей. Жена на восемь лет его старше. Возможно, его всегда тянуло к зрелым женщинам? Когда он переехал в Лондон, чтобы писать и играть на сцене, она не последовала за ним, а осталась в Уорикшире. Заручившись покровительством молодого графа Саутгемптона, он опубликовал снискавшую ошеломляющий успех поэму «Венера и Адонис», за которой год спустя последовала «Обесчещенная Лукреция». Он играл в труппе «Слуги лорд-камергера» и писал для них пьесы. От всех подарков, которые я пыталась ему дарить, он наотрез отказывался, словно они могли каким-то образом его скомпрометировать. Я имею в виду, от всех материальных подарков. Слова, любовные утехи – это все он принимал, не стесняясь. За все время он не написал мне ни единой записки, не посвятил ни одного стихотворения, но зато писал обо мне в своих сонетах и пьесах, хотя очень тщательно следил за тем, чтобы нигде ненароком не упомянуть моего имени. Я прочитала их достаточно, чтобы быть совершенно в этом уверенной, хотя сам он так никогда этого и не признал. Он был тверд, как испанский бастион.
Испанский бастион… Вскоре должны были прийти официальные вести о Кадисе. А это означало возвращение моего сына и… Саутгемптона. И моего мужа. И тогда свободе наступит конец. Зато в жизни моего сына начнется новая глава, – во всяком случае, я на это надеялась. Наконец-то настанет его звездный час.
