Я намеревалась спать под тончайшей простыней, но даже под ней наверняка будет слишком жарко. Я отложила платье в сторону и стала готовиться ко сну, гадая, доведется ли мне сегодня хотя бы немного поспать.
Постель была в беспорядке. После ухода Шекспира я не стала ее прибирать. Расправляя сбитые простыни, я чувствовала отвращение к себе.
«Так ты хранишь воспоминания, Летиция? – спросила я себя. – Другие женщины хранят цветы или стихи, ты же бережешь смятую постель. Дура!»
Я с силой ударила кулаком по покрывалу.
– Вы на него злитесь? – спросил тихий голос у меня за спиной.
Разом обернувшись, я увидела в дверях Уилла. Его темный силуэт отчетливо вырисовывался на фоне озаренного огнем свечей дверного проема.
– Как ты попал в дом? – воскликнула я.
Он вошел совершенно бесшумно.
– Вы же сами дали мне ключ. Разве не помните?
Из-за кадисского кризиса все остальное попросту вылетело у меня из головы.
– Да-да… Прости, у меня голова идет кругом. Я получила вести об экспедиции, и они не самые радостные.
– Я тоже слышал. Все кругом судачат, хотя, как я понимаю, корабли еще не вернулись. В таверне только и было разговоров что о них. Они отвлекли критиков моей пьесы на себя, так что мне следует сказать спасибо.
– Рада за тебя. Мне благодарить особо не за что. Ты из-за этого пришел?
Я вдруг поняла, что уже совсем поздно.
– Я оставил здесь сумку.
– Хорошо хоть не кошелек, – отозвалась я, надеясь, что это прозвучит небрежно.
– То, что в этой сумке, для меня дороже любого золота. Там наброски сюжета моей новой пьесы и черновые варианты нескольких стихов. – Он обошел кровать и принялся шарить за пологом. – А, вот она. Катастрофа предотвращена!
Он торжествующе взмахнул кожаной сумкой.
– Я думаю, ты смог бы их восстановить, – сказала я.
Как моему сыну придется «восстанавливать» его путешествие для публики.
– Вряд ли. Мои самые первые идеи обыкновенно самые ясные. Потом они размываются и становятся банальными, утрачивают всю свою оригинальность. – Он с собственническим видом похлопал по сумке, затем покосился на примыкающую комнату. – Кроме того, я хотел с вами поговорить.
Не успела я шевельнуться, как он проскользнул в дверь, и у меня не осталось выбора, кроме как последовать за ним.
В этом большом пустом зале я внезапно почувствовала себя крайне неуютно, одетая только в тоненькую ночную рубашку, в то время как на нем были дублет, штаны и чулки. Он остановился в нескольких шагах и некоторое время молча на меня смотрел.
– Я не должен больше сюда приходить, – произнес он. – Нужно покончить с этим.
Я уже некоторое время ожидала этого, но теперь, услышав его слова, смогла лишь удрученно спросить:
– Почему?
– Мне перечислить все причины? Вы наверняка сами прекрасно их знаете.
В его тоне не было ни малейшего сожаления. Это задело меня за живое.
– Да, я их знаю, – сказала я. – И совершенно с ними согласна. Мы должны покончить с этим. И вообще зря все затеяли.
– Зря.
– Ты сожалеешь об этом?
И снова я задала вопрос, который задавать не следовало.
– Нет, – отозвался он. – Я покривлю душой, если стану утверждать, что это не доставляло мне удовольствия. Доставляло, и еще какое. Я как те несчастные выпивохи с улиц, которые тянутся к тому, что их уничтожает.
– Не очень-то лестное сравнение, – выдавила я, не в силах отделаться от мысли, что он описывает меня, а не себя самого.
– Напротив, это комплимент наивысшей пробы. Как бы то ни было, ваш муж возвращается, и мой друг Саутгемптон тоже. Мысль о том, что мне придется делить вас со всеми этими мужчинами, отбивает у меня аппетит, и то, что было прекрасным, превращается в гнусность. Вы обязаны хранить верность мужу, а я – другу.
– С этим не поспоришь.
– Засим я должен проститься с вами. Вновь мы увидимся на людях.
Он стоял посреди зала, невыносимо хладнокровный.
Ни один мужчина в моей жизни не отвергал меня. Это я рвала с ними, я произносила все эти затертые банальные фразы, от затертости не становившиеся менее справедливыми.
«Я должна сделать это ради вашего блага».
«Вы найдете себе более подходящую женщину».
«Дело во мне, а не в вас».
«При других обстоятельствах мы могли бы быть вместе».
– У тебя кто-то есть, – произнесла я самую затертую из всех затертых фраз.
– Кто-то есть всегда, говоря в общем смысле, – пожал он плечами, – но в то же время у меня никогда никого нет.
– Что ты имеешь в виду?
– Только то, что я никого не пускаю к себе в душу, но вам удалось в нее проникнуть. Возможно, потому, что вы не можете мне принадлежать. Но в то же время именно потому все это должно завершиться.
Никогда еще ни один мужчина так меня не унижал. Чувствуя себя уязвленной в самое сердце, я произнесла:
– Разумеется.
Он с жалостью посмотрел на меня:
– Если я скажу вам, что ваш образ всегда со мной, что вы служите вдохновением для моего творчества, что вы всегда будете жить в моих стихах и пьесах, вы мне поверите?
Меня охватило острое желание стереть эту жалость с его лица.
– С чего ты взял, что меня это волнует? – бросила я пренебрежительно. – Меня интересует вовсе не твое творчество.
Ну вот. Будем надеяться, что это заденет его за живое.
