Массивные золотые браслеты, уже вышедшие из моды, подарки давным-давно почивших придворных. Зато за них должны дать хорошую цену – еще бы, столько золота! – а дарители никогда не узнают, какая участь постигла их подношения. Броши, такие тяжелые, что оттягивали шитье; булавки, которые не застегивались; слишком большие кольца, которые крутились у меня на пальцах, – со всем этим будет не жаль расстаться. Получилась небольшая аккуратная кучка. Но на сколько кораблей хватит вырученных денег? Сколько солдат можно на них экипировать? Посреди всего этого добра неожиданно обнаружилось позолоченное деревянное яйцо с гусиной ярмарки, куда меня занесло много лет назад. Это тоже сокровище – но только для меня.
Ну что ж, начало положено. Я посмотрю, сколько за это добро дадут, прежде чем залезать в мои сундуки глубже. Кроме того, можно продать кое-какие принадлежащие короне земли, но это уже крайняя мера.
Кэтрин никак не облегчала мне задачу. Стоя у меня за спиной, она грустно смотрела на блестящую кучку. Потом наклонилась и вытащила янтарное ожерелье:
– Ох, вы же не собираетесь его продавать? Я помню, как Иван Четвертый прислал его!
– Оно никогда мне не нравилось, – отмахнулась я. – Некрасивый цвет.
– Но в России, где любят такой темный янтарь, оно стоило дорого.
– Они имеют право на свои предпочтения, – отозвалась я.
– Жаль, конечно, что Иван избрал себе такую судьбу, – вздохнула она.
– Благодаря чему заслужил прозвание Грозный?
– Да, а ведь он был человеком большой проницательности и блестящих способностей, – заметила она. – Не зря же он заслужил вашу дружбу.
– Ладно, да ниспошлет Господь покой его душе, где бы она сейчас ни находилась.
На исходе своих дней он еще более обезумел. На смертном одре принял монашеский постриг и взял себе имя Иона.
– Думаю, у меня до сих пор где-то хранятся подаренные им соболя, – добавила я. – Можете пользоваться ими зимой. Я знаю, что вы переносите холода тяжелее моего.
– С каждым годом зимы даются мне все труднее, – призналась Кэтрин. – И каждый год, когда наступает весна, мне хочется сказать листьям, чтобы не торопились распускаться, – вдруг зима напоследок решит вернуться?
– Прямо как испанцы, – рассмеялась я.
Я поднялась, ощущая себя практически развалиной – все от волнений и отсутствия физической активности. Я заставила себя отойти от стола. До заката был еще приблизительно час.
– Нужно прогуляться, – сказала я. – Пойдемте со мной. Марджори тоже прихватим. Нам, трем старым воронам, не помешает размяться.
Нонсач всегда использовался главным образом как охотничий домик; когда мы приезжали, главный псарь приводил свору королевских гончих. Однако на этот раз, вместо того чтобы отправиться на охоту самой, я разрешила окрестным жителям в это время нужды невозбранно охотиться в королевских угодьях.
Мы направились в рощу Дианы, которая представляла собой гимн охоте. При входе в этот небольшой лесок имелся помост, где я обыкновенно останавливалась, чтобы пострелять, однако сегодня мы прошли под ним и двинулись дальше в лес. Под ногами шуршал толстый ковер палой листвы, от которого терпко и пряно пахло прелью.
– Совершенно особый запах, для меня он неразрывно связан с осенью, – подала голос Кэтрин, шагавшая позади.
Она не поспевала за нами, и мы замедлили шаг. Ее пухлое тело, облаченное в траур по отцу, было не приспособлено для быстрой ходьбы.
– Некоторые говорят, что гвоздика или корица пахнут очень похоже, но я не согласна, – сказала Марджори.
Перед нами в золоте листвы лежала главная аллея, манящая нас к своей главной достопримечательности, гроту с возвышающейся перед входом статуей Актеона в обрамлении камня и потоков воды. Взявшись под руки, мы двинулись по проходу этого величественного храма осени, бок о бок, ощущая взаимную поддержку и подстраиваясь под шаги друг друга. Меня затопила горячая волна благодарности, от которой едва не подкосились ноги. Эти две были мне сестрами, которых я сама создала из своего одиночества. Настоящая моя сестра никогда не была мне близка, ведь наши матери враждовали; и вообще, она давным-давно умерла. Мои подруги стали мне, как говорилось в Библии, ближе родного брата. Быть может, стоило признаться им в своих чувствах?
Когда мы подошли к величественной статуе Дианы, прикрывавшейся от нескромных глаз незадачливого охотника Актеона, зыбкий солнечный луч заиграл на беломраморных плечах, лаская их. Глаза мраморной богини были сощурены, а безжалостный взгляд устремлен на скорчившуюся под ней фигуру Актеона, запечатленного в процессе превращения в оленя; его собаки готовы были наброситься на него и разорвать на куски за то, что он увидел обнаженную богиню во время купания.
– Скульптуры красивые, – сказала Марджори, – но сама история всегда вызывала у меня отвращение. Мужчина увидел ее обнаженной. Он же не нарочно. За что его убивать?
Она устремила взгляд на статую, возмущенно выпятив подбородок, как делала всегда, когда бывала чем-то раздражена.
