Дамы помоложе спали во внешних покоях, а Марджори с Кэтрин – вместе со мной во внутренних. В тысячный уже, если не больше, раз мы стали готовиться ко сну. Они прислуживали мне, помогая облачиться в ночную рубашку, а мой дневной наряд забрали и унесли проветриваться, чтобы потом аккуратно сложить. Я ускользнула в примыкающую комнатушку, где были установлены мой алтарь и молельная скамья, чтобы помолиться в завершение дня, точно монахиня, служащая свою личную вечерню. Алтарь был практически пуст, как и полагалось в протестантизме, но на нем мерцали и помаргивали свечи, а посередине, на месте распятия, стояла вазочка с последними мускусными розами и луговым шафраном.
Уже совершенно стемнело. Снаружи до меня доносились крики ночных тварей и совиное уханье. Голые поля, должно быть, сейчас кишели голодными грызунами; у хищных птиц не было недостатка в пище. Совы, в отличие от фермеров, были сыты.
Я вернулась мыслями к нашему разговору с Кэтрин и Марджори в гроте. С тех самых пор в голове засела строка из Писания, из Притч: «Но истинный друг ближе иного брата». Кэтрин приходилась мне родственницей по материнской линии. Отец мужа Марджори в самом буквальном смысле пролил кровь за мою мать, что делало его более чем кровным родственником. Он был в числе тех мужчин, которых обвинили в любовной связи с ней и казнили. Он был близким другом и доверенным лицом моего отца, допущенным в его опочивальню, и поддерживал его в браке. Но подложные улики, которые собрал против него Кромвель, стоили ему жизни. Быть может, эту мысль в голову Кромвеля заронил турнир в честь Майского праздника, во время которого моя мать обронила платок, а Генри Норрис подобрал его и утер лоб, прежде чем возвратить ей. Арестовав его, Кромвель пообещал сохранить ему жизнь, если он сознается в прелюбодеянии и назовет остальных. Вместо этого Норрис предложил подвергнуться испытанию поединком, чтобы защитить честь моей матери. Позднее, на эшафоте, когда остальные плакали, молились и произносили прощальные речи, Норрис держался спокойно и был немногословен. Он знал: что бы он ни сказал, это ни к чему не приведет, и лишь будет стоить его семье наследства.
Двадцать лет спустя роли переменились, и уже его сын – нынешний Генри Норрис – стал моим тюремщиком. Во время царствования моей сестры я находилась под домашним арестом в Вудстоке, неподалеку от принадлежавшего семье Марджори поместья в Райкоте. Они с Марджори были моими надзирателями, но добрыми и участливыми. Все мы знали, что его отец погиб из-за верности моей матери, и, как я уже упоминала, это сроднило нас ближе брата с сестрой. Католики говорят, что бывает три крещения: крещение водой – обычным порядком; крещение желанием – истовое, горячее желание окреститься; и крещение кровью – принятие смерти за веру. Вот и породниться есть множество способов.
Окруженная таким количеством неколебимо преданных и любящих меня людей, разве могла я чувствовать себя сиротой, каковой, строго говоря, являлась?
Ноябрьское небо было свинцово-серым, под стать моему настроению. Карета тряслась по вымощенным камнями остаткам старой римской дороги, увозя меня из Лондона на север. Я направлялась в дом Бэкона в Сент-Олбансе, где должна была присоединиться к сыну и его советникам. Мне было все равно, куда ехать, лишь бы подальше от Лондона. Слишком уж много воспоминаний возбуждал во мне Эссекс-хаус. Зря я позволила призраку Уилла разрастись там до таких размеров, но это произошло незаметно.
Я утратила интерес к Саутгемптону; слишком уж сильно он напоминал мне Уилла, хотя ни во внешности, ни в манере держаться между ними не было ничего общего, – как будто в отсутствие одного его призрак намертво сросся со вторым. Я видела в этом горькую иронию судьбы, ведь Уилл порвал со мной ради того, чтобы пощадить его чувства, – или воспользовался этим как поводом. Возможно, подлинная причина была иной. Теперь Саутгемптон мог весь свой молодецкий пыл без остатка обратить на Элизабет Вернон, которую усиленно обхаживал. «Ну что ж, да благоденствует их постель»[22], как говорилось в одной из пьес Уилла. К стыду своему, я время от времени тайком посещала некоторые постановки, каждый раз после уходя смущенной и давая зароки никогда больше там не появляться.
О, я знала способ с этим справиться. Найти другого. «Один огонь другого выжжет жженье». И снова слова Уилла. Его слова, точно дротики, намертво засели в моей памяти. «Пусть новую заразу встретит взгляд – вмиг пропадет болезни старой яд»[23].
Я покосилась на Кристофера, который, уронив голову на грудь, дремал в уголке. Каждый раз, когда карета подскакивала на ухабе, его голова дергалась, но он не просыпался. В боевых походах ему доводилось спать и в куда худших условиях.
