И тем не менее я оказалась совершенно не готова к новости, которую Роберт Сесил принес мне в конце июля. Попросив меня о частной аудиенции, он сообщил, что его отец не может уже даже сидеть в постели.
– Нет! Когда я в последний раз его видела…
Как он мог так сильно сдать за столь короткий срок?
– Простите, ваше величество, но в его ситуации месяц – это очень много. Он стремительно угасает. – Роберт перевел дух. – Я просто хотел поставить вас в известность. Сам отец из ложной скромности скрывал бы это от вас до последнего.
– Я сейчас соберусь, и поедем вместе, – сказала я.
Собираясь, я не могла позволить себе думать о немыслимом. Я поеду к нему. Мы поговорим. Я пришлю моего личного врача. Он поможет. Возможно, ему придется в конце концов отойти от дел. Бедняга, он пытался, а я ему не позволила. Но теперь все, что угодно. Что угодно, лишь бы он оставался с нами. Мне так нужен был человек, такой как он, кто мог меня выслушать и дать мудрый совет.
Выслушать. Я против воли улыбнулась. В последнее время он стал слышать так плохо, что приходилось кричать. Он определенно заслужил отдых. И, освобожденный от обязанностей, снова окрепнет и расцветет. Ему ведь только семьдесят восемь. Хансдон прожил дольше.
– Идемте, – сказала я Роберту.
Меня внезапно охватило ощущение срочности.
Как и многие при дворе, Бёрли сохранял за собой свое лондонское жилище. Его неприметный домик, не имевший даже выхода к реке, располагался на Стрэнде. Учитывая ранг и положение хозяина, дом был поразительно скромным. Когда я навещала его в прошлом, это всегда бывало в его великолепных загородных поместьях, Теобальдс-хаусе и Бёрли-хаусе. И в самом деле, единственным, что интересовало его помимо политики, было строительство Бёрли-хауса и его меблировка – проект, который затянулся на многие годы.
В доме было темно, ставни закрыты, чтобы защититься от шума и пыли, и от этого внутри возникало странное ощущение – как в гробу. Слуги проводили нас наверх, в комнату, где лежал старый министр.
Я оказалась совершенно не готова увидеть на кровати истаявший призрак. Это была тень того хрупкого, но неукротимого духом человека, который присутствовал на том достопамятном совете, – тень настолько бесплотная, что очертания тела едва угадывались под одеялом.
Я чуть было не охнула от неожиданности, но вовремя прикусила язык, перехватив взгляд Роберта. Он внимательно наблюдал за моей реакцией, надеясь, что у меня не вырвется какое-нибудь неосторожное восклицание. Однако неосторожные восклицания были роскошью, которую я никогда себе не позволяла и не собиралась начинать сейчас.
– Ну что же вы, Уильям? – произнесла я бодрым тоном, подойдя к нему. – Нужно как можно скорее поставить вас на ноги!
С этими словами я наклонилась к нему и поцеловала в щеку. Его яркие глаза, пленники на сморщенном лице, безмолвно впились в меня взглядом.
О чем он думал при виде меня, здоровой и способной свободно передвигаться? О том, что сам лишен такой возможности? Или это, пусть лишь на краткий миг, восстанавливало для него утраченную связь с внешним миром?
– Бульон из дичи, который вы прислали, Роберт, пришелся ему по вкусу, но он так слаб, что не смог даже сесть, чтобы поесть, – сказал один из слуг.
– Подогрейте, – велела я. – Я сама вас покормлю.
Теперь в его глазах вспыхнула тревога. Он протестующе замычал.
– Какие лекарства вы принимаете? – спросила я.
Слуга послушно принес шкатулку со множеством разнообразных бутылочек и флакончиков. Я по одному вытащила и осмотрела каждый.
– Я пришлю вам другие, – пообещала я Бёрли.
Они ему помогут. Они просто обязаны помочь.
Принесли подогретый бульон. Миска была приятно теплой на ощупь.
– Пахнет вкусно, – одобрительно кивнула я, понюхав содержимое. – Он придаст вам сил.
Слуга бережно приподнял хозяина и, усадив в постели, со всех сторон подпер подушками. Старик не мог даже сидеть прямо, он немедленно начал заваливаться набок. И тогда я все поняла. Силы покинули его, все до последней капли. Их невозможно было вернуть, они иссякли навсегда.
Пытаясь унять дрожь в руках, я зачерпнула ложку бульона и поднесла к его губам. Совсем немного. У него не было сил проглотить. Я очень старалась не трястись, но один раз моя рука все-таки дрогнула, и бульон пролился на одеяло.
Он ел, чтобы сделать мне приятное, как всю жизнь старался исполнять мои поручения. Он был мостиком, связывавшим меня с моим прошлым, столпом моего царствования, фундаментом, благодаря которому было возможно все остальное. Все это просто не могло закончиться.
– Постарайтесь, Уильям, – попросила я. – Без вас и мне жить незачем.
Если он умрет, вместе с ним умрет и часть меня. Оценить, насколько эта часть большая и важная, возможно будет только после того, как это случится.
На глазах у него выступили слезы.
– Вы для меня альфа и омега всех вещей. – Я всхлипнула, как будто его слезы дали мне разрешение пролить мои.
Его рука скользнула по одеялу – у него не было сил поднять ее, только протянуть – и он, нащупав мои пальцы, сжал их.
– Спасибо, – прошелестел он.
На следующее утро Роберт Сесил привез мне письмо.
