Это было не все. Я привожу этот текст по памяти, в конспективном виде. Но, думаю, основную его суть я изложила. Я отправила его самой быстрой почтой, какая только имелась в распоряжении простых смертных.
Я была непреклонна в том, что он ни под каким предлогом не должен возвращаться, чтобы снова красоваться тут перед чернью, пока не выполнит мои приказы. Всю свою жизнь он был дезертиром. На сей раз я не позволю ему покинуть свой пост.
Тем временем мы в Англии наслаждались изумительной летней погодой. Все дожди, видимо, шли в Ирландии, потому что нас лето радовало погожими деньками и долгожданным теплом. После четырех неурожайных лет подряд, когда все посевы сгнивали на корню, мы наконец-то получили передышку. В королевских садах буйно цвели цветы – мальвы и кентерберийские колокольчики вымахали выше моей головы, густые заросли самшита радовали глаз глянцевитыми новыми листьями, стебельки лаванды колыхались на ласковом летнем ветру. По Темзе туда-сюда плавали лодки под развевающимися флагами, а по берегам фланировали толпы прогуливающихся. На лужайках лучники практиковались в стрельбе по мишеням, а сокольники тренировали своих птиц.
– Последнее лето этого столетия, – произнесла Марджори.
Мы неспешно шли вдоль берега в Гринвиче, в то время как гвардейцы следовали за нами несколько поодаль. Ко мне подбежала ватага ребятишек, и я поприветствовала их. Те, что были постарше, поглядывали издали, не решаясь подойти, но я поманила к себе заводилу и поговорила с каждым. В вышине над нашими головами пушистые белые облака плыли куда-то бесцельно, точно детвора, выпущенная из школы.
– Непривычно будет писать «тысяча шестьсот» вместо «тысяча пятьсот», – сказала запыхавшаяся Кэтрин (ей с ее короткими ногами приходилось делать больше шагов, чтобы поспевать за нами). – Мое перо обладает собственной волей.
– Странно думать, что вот-вот наступят одна тысяча шестисотые. Я и не предполагала, что когда-нибудь доживу до этого времени, – произнесла Марджори. – Жить долго означает вкусить от древа познания добра и зла. Сомнительное счастье?
Умиротворенные, мы в сумерках вернулись во дворец, где наш покой разлетелся вдребезги. Гонец доставил письмо для Марджори, прямиком из Ирландии. Исполненная дурных предчувствий, она взяла его. Вести из Ирландии никогда не предвещают ничего хорошего. Прежде чем вскрыть письмо, она опустилась в кресло. Потом медленно и осторожно сломала печать и быстро прочла.
Листок спланировал на пол, и она невидящими глазами уставилась куда-то в пустоту перед собой. Она не произнесла ни слова, как любой человек, раздавленный невыносимым горем. Ее рука безвольно повисла, пальцы застыли над письмом.
Я наклонилась и подняла его. Она не сделала попытки возразить. Казалось, она и в самом деле меня не видит.
Я скользнула взглядом по тексту. Без очков читать было трудно, и все же я поняла главное: Томас Норрис, губернатор Манстера, и его брат Генри оба погибли. Оба были ранены 16 августа. Томас умер быстро, Генри же пережил ампутацию и протянул еще пять дней. Томас умер на руках у Генри.
Шестеро сыновей, шестеро солдат, пятеро из которых теперь были мертвы. Четверых из них забрала Ирландия.
Марджори недвижимо поникла в кресле. Я сделала Кэтрин знак помочь мне переместить ее куда-нибудь, где она могла бы прилечь. Мы вдвоем отвели ее ко мне в опочивальню и уложили на мою постель. Там она могла оставаться, сколько понадобится.
Всего один сын остался у нее теперь. Я распоряжусь, чтобы его отправили из Нидерландов обратно домой. Это все, что я могла сделать. И снова я оказалась бессильна там, где силы были всего нужнее. Древо познания добра и зла. Поистине горек был его плод.
Теперь война вторглась в мои покои, сразив Марджори. После сна в моей постели она проснулась другой женщиной – робкой и нерешительной там, где прежде уверенно стояла на ногах; молчаливой и замкнутой там, где высказывалась откровенно. Даже голос изменился. На смену заразительному смеху и зычному тембру пришел тихий бесстрастный тон. Говорят, от горя люди в одночасье седеют. Это, разумеется, невозможно, поскольку концы волос не способны менять цвет. Однако в ту ночь в ее волосах появилась белоснежная, точно лебединое крыло, прядь, и по мере того, как волосы отрастали, седины становилось все больше.
Сэр Генри приехал из загородного поместья, чтобы быть с ней. Он тоже резко сдал. Впервые на моей памяти он выглядел тем, кем и являлся, – дряхлым стариком. В свои семьдесят пять он сохранял силу и бодрость духа, но ни того ни другого в нем больше не было. Он почти волочил ноги, а когда обнял жену, они поникли в объятиях друг друга, поддерживаемые общей трагедией.
– Заберите ее домой, Генри, – сказала я. – Заберите ее домой.
Я надеялась, что она оправится, но, прощаясь с ними, ощущала неумолимую окончательность – как будто где-то лязгнула тяжелая дверь. Я не смогла даже сказать моей дорогой подруге «до свидания», потому что ее больше не было, а ее место заняла сломленная незнакомка.
