– Четверо, да, четверо. Я… я буду выступать последним, – признался он, и взгляд его заметался вокруг Кристофера в поисках свободного пути к двери.
– «Что делаешь, делай скорее»[42], – прорычал Кристофер и, отступив в сторону, почти вытолкал Фрэнсиса за дверь.
– Я не Иуда, – сказал Бэкон. – Я пришел подготовить вас. Я единственный, кто осмелился явиться сюда открыто. У вас есть тайные шпионы и осведомители, но никогда не забывайте, что Фрэнсис Бэкон пришел к вам при свете дня.
Когда дверь за ним закрылась, я сказала:
– Он, конечно, змея, но он сказал правду. Никому больше не хочется появляться в нашем обществе.
Мое пуританское детство осталось в далеком прошлом, но Священное Писание, раз вызубрив, забыть невозможно, и в моей памяти сами собой всплыли слова из Книги Исаии: «И мы отвращали от него лицо свое; он был презираем. От уз и суда он был взят».
– А ведь когда-то они шли за нами, вознося Роберта до небес, – сказал Кристофер. – И часами ждали, чтобы хоть краешком глаза его увидеть.
– Да, я помню.
Тот золотой день, когда он во главе своих войск отправлялся в Ирландию… Он изгладится из моей памяти только тогда, когда угаснет мой разум.
– Но сейчас нужно подготовиться к тому, что нам предстоит, – добавила я. – Я не думаю, что люди его забыли. В противном случае королева не испытывала бы потребности оправдывать таким образом свои действия перед обществом.
– Ну вот, вы сами это сказали. Это не что иное, как очередная попытка самооправдания, – сказала Фрэнсис. – Ее репутация – вот что она ценит превыше всего, и любовь черни, и будет защищать все это до последнего вздоха, потому что без них она не может править.
– В таком случае эти слушания, или комиссия, или псевдосуд – не что иное, как способ обелить ее имя, – согласился Кристофер. – Вердикт уже вынесен. Если она хочет быть права, то Роберт должен быть не прав.
Несколько самых изумительных летних дней на моей памяти остались позади, словно дразня нас. Май, неоднократно воспетый в английских стихах и балладах как время счастья, но в жизни нередко холодный и дождливый, в этом, 1600 году целиком и полностью оправдал свою репутацию, как будто бы новое столетие хотело задать планку. Деревья в дворцовом саду утопали в цвету; каждое щетинилось свежей изумрудной листвой, такой яркой, что она сияла, точно витражное стекло. Зеленые изгороди пестрели душистыми цветами, а поля и луга за пределами городских стен превратились в разноцветные ковры. Первые несколько дней июня оказались еще более изумительными, суля нам идеальное лето, которое потом войдет в легенды. А вот то, что мне предстояло перенести в стенах моего дворца, точно в насмешку над природой, было отвратительным и уродливым.
Слушания по делу Эссекса мне навязали, и, как было со всем, что мне навязывали, одна мысль о них вызывала у меня тошноту. Я всегда прилагала все усилия к тому, чтобы не быть в таком положении. Однако же Эссекс снова завел меня туда, куда я идти не хотела.
– Вас мне стоит за это благодарить, – сказала я Фрэнсису Бэкону, который прибыл в Уайтхолл, чтобы выразить мне свое почтение перед тем, как отправиться в Йорк-хаус.
Он низко поклонился, но благоразумно не стал ничего говорить.
– Ну, вы готовы? – рявкнула я на него. – Только смотрите, чтобы это было последнее слушание! Я по-прежнему считаю, что суд был бы лучше. Но нет, вы с Сесилом отсоветовали мне устраивать суд, а вы у меня две самые светлые головы, так что я решила подождать. Но лучше бы вам оказаться правым!
– Я знаю, что прав, ваше величество, – сдержанно улыбнулся он. – Публичный суд раздул бы его популярность и поддержку в народе. Эссекс воспользовался бы им, чтобы продемонстрировать свои сильные стороны и изгладить свои ошибки из памяти людей. Тогда судить стали бы уже вас. А так, на закрытом заседании перед членами комиссии и двумя сотнями тех, кого мы сами выбрали, мы сможем контролировать информацию.
Я хмыкнула. Эссекс с его способностью заполнять собой всю общественную дискуссию до смерти мне надоел. Даже находясь в заточении, он умудрялся, подобно пару, просочиться наружу. Люди желали знать, почему герой Кадиса (до чего же быстро все они позабыли про Ирландию!) находится под арестом без суда и следствия. Но чего они не видели и не в состоянии были уразуметь, так это того, что без его раздражающего присутствия правительство работало лучше, а Ирландская кампания наконец-то начала продвигаться успешно. Его отсутствие в общественной жизни продемонстрировало, насколько ненужной фигурой он был. Поэтому в попытке положить конец слухам я решила провести слушания и допросить его относительно всех обстоятельств. Объявлять его виновным или невиновным по итогам не предполагалось. Решать его судьбу было мне, а не какому-то судье.
Местом действия предстояло стать Йорк-хаусу. Фрэнсис, который входил в число четырех обвинителей, поправил шляпу и двинулся к выходу.
– Отнеситесь ко всему как можно внимательнее, – напутствовала я его.
