Эссекса заставили опуститься на колени перед длинным столом, за которым восседали члены комиссии; чуть погодя ему принесли подушку, а еще некоторое время спустя и кресло. Допрос длился с восьми утра до семи вечера. Весь провальный Ирландский поход был разобран по косточкам, перечислены все вопиющие промахи Эссекса. Все это я уже слышала – в Нонсаче. Бэкон зачитал выдержки из письма, которые Эссекс написал мне после того инцидента на Тайном совете, когда он намеревался замахнуться на меня шпагой. В нем он пытался свалить всю вину на меня, заявляя: «По-вашему, правители не могут ошибаться? А подданные не могут стать жертвой несправедливого обращения? Это земная власть или неограниченное самодурство? Прости меня, Господи, но я никогда не смогу подписаться под подобными принципами». В то время как эти выдержки могли пролить свет на причины его недовольства, к сути дела они мало что добавляли.
В конце заседания, несмотря на то что приговор не был вынесен, Эссекса лишили всех его должностей – граф-маршала Англии, тайного советника, командующего артиллерией. Оставили ему лишь самую первую должность, должность королевского конюшего – по личной милости королевы. Ему было приказано вернуться в заключение и пребывать там до тех пор, пока ее величество не изъявит свою волю.
Изнуренный длительным допросом и все еще не до конца оправившийся от недавней болезни, он снова слег в постель.
– Вы прекрасно держались, – сказала я Бэкону.
– Я чувствовал себя ужасно, – признался он. – Это было все равно что избивать ребенка с завязанными глазами.
– С завязанными глазами?
– Он не знал, что ему предстоит, – пояснил Бэкон. – И не мог защититься.
Его слова устыдили меня – что, по всей очевидности, входило в его намерения.
– Это правда, он находился в уязвимом положении, – согласилась я. – Но ребенок не сможет ничему научиться, если его сперва не научить смирению. Ваш друг продемонстрировал упорное нежелание учиться. Теперь, возможно, у него откроются глаза.
– Как вы намерены с ним поступить? – спросил он без обиняков. – Это единственный оставшийся незаданным вопрос, и тем не менее его нельзя было поднять.
– Я не в силах освободить его до тех пор, пока не увижу, что это безопасно. Когда я смогу доверять ему, тогда и посмотрим.
– Что он должен сделать, чтобы развеять вашу обеспокоенность?
– Я не знаю, Фрэнсис. Я пойму, когда почувствую это.
Все улеглось. Жизнь шла своим чередом, с виду даже весело. Как и всегда в летнюю пору, мы наслаждались венчаниями, катаниями на лодках и пикниками на свежем воздухе. Слушания в Йорк-хаусе дискредитировали Эссекса в глазах всех сколько-нибудь влиятельных людей, так что при дворе у него больше не было сторонников, а распри и разногласия, наш всегдашний бич, наконец-то прекратились. Для меня это было огромным облегчением и давно заслуженным отдыхом.
Первого июля я освободила Ричарда Беркли от должности надзирателя, но выходить из дому Эссексу пока что по-прежнему не разрешалось. Выпускать его на свободу я планировала постепенно.
Под конец августа я сняла ограничения на передвижение. Он мог не сидеть больше в стенах своего дома и волен был идти куда хочет, но не ко двору. Появляться при дворе ему было воспрещено.
– Вы жестоки в своей доброте, – упрекнула меня Кэтрин. – Вы выпускаете его, но запрещаете появляться в единственном месте, где он черпает силы.
– Именно. Он стал слишком уж силен – за мой счет. Я собственными руками вскормила львенка, который обратился против меня. Пусть теперь ищет себе еду в другом месте.
Меня беспокоило состояние моих дел. Просить у парламента новые субсидии я не могла и потому потихоньку продавала принадлежащие короне земли и драгоценности и вынуждена была даже устроить распродажу имеющих рыночную ценность объектов из сокровищницы.
Я сидела и смотрела на Большую печать моего отца, часть моего наследства. Выглядела она по нынешним временам старомодно, но это была историческая ценность, и за серебро можно было выручить хорошие деньги. Но расстаться с ней значило для меня потерять часть отца. Его пальцы держали ее, его руки бережно прятали ее в бархатный мешочек.
– Прости меня, – пробормотала я, убирая печать подальше с глаз, пока не потеряла решимость.
Мне нужны были деньги, из любых возможных источников. Откуп на налог на сладкие вина, эксклюзивное право на который я десять лет тому назад передала Эссексу, истекал в конце сентября. Я заберу его обратно. Не хватало только, чтобы проштрафившийся придворный получал с него доходы, в то время как я вынуждена закладывать отцовское наследство.
Эссекс объявил, что, поскольку при дворе ему больше не рады, он уезжает жить в деревню. И стал засыпать меня письмами.
