Фрэнсис Бэкон, видимо испытывавший угрызения совести из-за своего участия в слушаниях, ходатайствовал за него и упомянул о его проникновенных письмах. Я сказала лишь, что была тронута ими, пока не поняла, что за ними не стоит ничего, кроме желания снова заполучить винный откуп.
– Он заливается как соловей, но эта песня призвана исключительно задурить мне голову, мастер Фрэнсис, – сказала я.
– Он в бедственном положении, – ответил Бэкон.
– Я простила ему десять тысяч фунтов, которые он задолжал короне, когда очевидно было, что он не сможет их выплатить. Ему следовало быть благодарным за это, – заметила я. – Никому другому я никогда долгов не прощала.
– Отчаяние толкает людей на самые отчаянные поступки.
Я посмотрела на него. Его спокойные карие глаза были непроницаемы.
– Это угроза? И от кого она исходит? От него или от вас?
– Это всего лишь наблюдение, ваше величество. Есть животные, которые не станут нападать, пока не исчерпают все средства. Некоторые змеи ведут себя так: чтобы они ужалили, их нужно спровоцировать и загнать в угол. Но яд их смертелен.
– Он упустил свой шанс, – отрезала я. – Если хотел напасть, ему следовало сделать это, когда у него за спиной была армия. Сейчас у него нет для этого никаких ресурсов.
Однако, произнося эти слова с такой уверенностью, я отдавала себе отчет в том, что для того, чтобы подослать убийцу, нужна не армия, а лишь подходящий человек под рукой.
– Мне известно, что он состоит в переписке с Яковом Шотландским, – сказала я.
На лице Фрэнсиса отразилось удивление.
– В самом деле?
– Не делайте вид, что вы не знали. Если об этом известно мне, то и вам тоже. Он хотел, чтобы Яков отправил сюда посла с войском и освободил его. Затем, полагаю, исчерпав мою щедрость и мою добрую волю, он намеревался втереться к Якову в доверие. Меня, разумеется, предварительно пришлось бы убрать со сцены.
Вот теперь на лице Фрэнсиса отразился неподдельный ужас.
– Я уверен… уверен, что он не мог замышлять ничего подобного.
– Зачем тогда он просил лорда Маунтджоя изложить его дело, а затем вернуться из Ирландии с войсками, чтобы поддержать его?
– Мне ничего об этом не известно.
Выражение его лица сказало мне, что он говорит правду. Значит, его размолвка с Эссексом была не кратковременной и он не входил больше в круг доверенных лиц графа.
– Маунтджой теперь сам вкусил успеха и не станет отказываться от него ради того, чтобы прийти на помощь старому другу. Вдали от Англии и вкрадчивых речей Эссекса, а также напористых требований его любовницы он стал сам себе хозяином. Таким же своекорыстным и честолюбивым, как и любой другой человек. Его путь к влиянию лежит не в подчинении Эссексу, а в том, чтобы вернуться домой с миром. Как там говорилось в пьесе? «Мятеж ирландский поразив мечом». Маунтджой далеко не дурак. Он всегда мне нравился.
– Все это совершенно отвратительно, – заметил Фрэнсис.
– Так выглядит двор за фасадом из масок и сонетов, – отозвалась я. – Странно, что вы не написали об этом эссе.
– Даже я не осознавал степени его испорченности, – покачал он головой. – Но я это исправлю.
– Вам никто не поверит. Каждое поколение молодых людей вынуждено усваивать этот урок на собственной шкуре. – Я вздохнула. – Послушайте, Фрэнсис, я еще не до конца потеряла надежду на то, что Эссекса возможно привести в чувство. Но для начала он должен принять свое положение и не пытаться избежать его. Как только где-то возникают зачатки испорченности, в любом существе, она будет расти, если ее кормить. Ее необходимо искоренить, поэтому я не стану больше подкармливать его деньгами, которые его портят.
– Я преклоняюсь перед вашей мудростью, ваше величество, – сказал он.
– Не насмехайтесь надо мной, Фрэнсис.
– Даже и не думал. Возможно, вы видите то, чего не могу разглядеть я. Я вижу лишь сломленного человека, преследуемого рассерженными кредиторами. Вы видите опасность. Вы не можете позволить себе ошибаться; я – могу.
– Вы понимаете мое положение.
– А вы должны понять его. Он не злодей, но скорее Икар – кто безрассудно подлетел слишком близко к солнцу, которое растопило его восковые крылья, и он рухнул наземь.
– Его жизнь располагает к столь поэтическим интерпретациям. Возможно, этим он и запомнится в веках.
Чтобы заполнить опустевшее место Марджори, при дворе появилась младшая сестра Кэтрин, Филадельфия. Она служила мне в прошлом, и я с радостью приняла ее обратно. Она провела полжизни на шотландской границе, где ее отец, а затем и муж были попечителями Западной марки, и совершенно не походила на Кэтрин. Они были бароны Скруп из Болтона, и в их замке провела первые полгода своего заточения Мария Шотландская. За долгие годы жизни на севере Филадельфия переняла тамошние ухватки и грубоватую манеру говорить, но после жеманных речей моих придворных они для меня были как глоток свежего воздуха.
Она принялась донимать меня просьбами вернуть Эссекса ко двору или хотя бы снова отдать ему откуп на налог на сладкие вина, чтобы он мог расплатиться с долгами.
