Всегда кажется, что дни, которые становятся в нашей судьбе переломными, должны быть отмечены какими-то природными катаклизмами: бурями и молниями, тьмой в полдень или чем-то подобным. На самом же деле они ровным счетом не отличаются от всех прочих, отчасти потому мы чувствуем себя осмеянными – будто мир заявляет, что мы ничего не значим. День, когда мы узнали, что королева приняла решение относительно винного откупа, был самым обыкновенным ноябрьским днем – холодным, но не слишком; мокрым, но умеренно. Она не стала даже оповещать нас о своем вердикте, а дала новости добраться до Эссекс-хауса благодаря слухам.
– Жаль, что так вышло с винным откупом, – сказал кухарке зеленщик, поставлявший к нашему столу капусту и лук.
Она спросила, что он имеет в виду, и он ответил:
– Что королева оставила его себе. На рынке болтают.
Потом его слова подтвердил кузнец – тот услышал об этом на улице. Когда уже смеркалось, из дворца прислали бюллетень от секретаря Джона Герберта. Он уведомлял нас о различных решениях, каковые были приняты на неделе, правилах распределения зерна, изменения даты, в которую производилась маркировка лебедей, повышении штрафов за свалку мусора в черте города, и да, действительно, ее величество передавала доходы от откупа на сладкие вина в казну, поскольку желала избавить ее возлюбленных верноподданных от дальнейшего обложения налогами. Я все смотрела на бумагу, снова и снова перечитывая слова, видя их, но отказываясь осознавать значение. Этого не может быть. Однако же это была правда. Слова оставались на бумаге, даже не думая таять или изменяться, сколько бы раз я их ни перечитывала.
Мы уничтожены. Уничтожены. Нам не на что жить. Мы задолжали такие суммы, каких нам никогда в жизни не выплатить. Теперь нас посадят в долговую тюрьму Маршалси, и там мы будем гнить до конца своих дней. Я ввалилась в свою комнату и ощупью отыскала свечу; внезапно темнота стала меня страшить.
«В камере-то небось свечей вообще не будет», – пронзила меня паническая мысль.
Впрочем, в темноте все лучше, чем любоваться на грязь и крыс на полу. Меня заколотило. До этого мгновения я не осознавала, насколько глубоко верила, что королева в последнюю минуту все-таки проявит милосердие, насколько не позволяла даже мысли о возможности иного исхода закрасться в голову.
– Боже правый, – прошептала я.
Плакать я не могла. Шок и страх были слишком велики, чтобы что-то могло их облегчить.
– Черт бы побрал мерзкую старуху!
В дверях, держа в правой руке бутылку, стоял Кристофер. Он вскинул ее и принялся большими глотками пить прямо из горлышка.
– Чтоб ее гнусные кости сгорели в адском пламени! – Шатаясь, он вошел в комнату и присел рядом со мной. – Что это вы сидите тут в потемках?
От него разило элем. Он ничем мне не помогал, да и кто бы тут помог?
– Мне страшно, Кристофер, – призналась я. – Темнота показалась мне милосерднее света.
Он ухватил меня за рукав:
– Ну нет, моя жена не станет распускать нюни, как какая-нибудь трусиха. Вот, выпейте. – Кристофер сунул мне под нос бутылку, но я отвернулась. – Можете радоваться. Теперь все выплыло наружу. Больше нет нужды притворяться. Она нам враг, вот что.
Откуда взялся этот хриплый недалекий незнакомец? Когда он подменил моего Кристофера?
– Нет, она нам не враг. Она просто печется о собственных интересах. – Я помолчала. – Сомневаюсь… сомневаюсь, что мы занимаем настолько значительное место в ее мыслях, чтобы она называла нас врагами. Мы для нее просто букашки, пустое место, с которым не обязательно считаться.
Я вновь стала тем, кем была ребенком в изгнании, – никем. Хотя нет, тогда наша семья была столь важной, что нам пришлось отправиться в изгнание. Это что-то да значило.
Кристофер в ответ лишь в очередной раз приложился к бутылке.
– Деньги, значение имеют только деньги, – сказала я. – Кровь, служба, отвага, преданность – без денег все это ничто.
Что нам толку от благородного происхождения Роберта и капли королевской крови в его жилах? Крысы в Маршалси не примут их во внимание.
– Вы только сейчас это поняли? Да это же любому ребенку известно.
Кристофер отыскал еще одну свечу вдобавок к той чахлой, которую я уже зажгла, и внезапно в комнате стало вдвое светлее.
– Может быть, это не она, – добавил он. – Может быть, ей задурили мозги.
– Не тешьте себя иллюзиями, – покачала я головой. – Слабый король или королева может стать пешкой в руках недобросовестных советников, эта же ничья не пешка и никогда ею не была.
О, она была умна и хладнокровна, сколько я ее знала, и даже юной принцессой переигрывала тех, кто был облечен властью. Жаль, мне этого качества не досталось. Теперь я понимала, что, несмотря на блестящее умение плести интриги, стратег из меня никчемный, поскольку я постоянно упускала из виду непредвиденные обстоятельства. Но что теперь мне толку от этого понимания? Оно ничем не помогало мне и лишь усугубляло глубину моего отчаяния.
– Посмотрим, – сказал он и выкатился из комнаты.
